автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





(...на протяжении всех этих пяти с чем-то лет я знал что за всё нужно платить; ничто не даётся даром. И речь идёт не о деньгах за плитку, или ком запаренной анаши; это – само собой. Я имею в виду плату за «пушнину» по большому счёту, за все приходы и улёты. И чем ближе к финишной черте в корыте общего писсуара на киевском автовокзале, тем явственнее я осознавал, что мне известно даже кто именно платит непомерно высокую, дороже всяких денег, цену за мой кайф.

У меня не было ни желания, ни возможности делиться этим знанием с кем-либо – настолько это полный бред и ахинея. Вот почему я глушил его и прятал даже от самого себя, но оно неумолимым фактом всплывало снова и снова—причём не только по укýрке—что я в неоплатном долгу перед многострадальным народом Камбоджи, парящимся в субэкваториальном климате юго-восточной Азии. И нет мне прощения...

Ничто не берётся ниоткуда, это – непреложная истина. Тактильные ощущения моего первого улёта в кочегарке стройбата установили неразрывную связь между кайфом и получением по мозгам. Впоследствии эти ощущения сгладились, но кайф продолжал поступать.

Вопрос: если не я, то кто же получает по мозгам?

К концу 5-(с-чем-то)-летнего срока употребления пришёл ответ.

Отряды красных кхмеров, захватывая очередную деревню, убивали жителей-крестьян, таких же камбоджийцев, как и сами. Для экономии патронов они убивали их ударами бамбуковых палок по черепу. Затем они переворачивали трупы на спину и фотографировали мёртвые лица, как для паспорта.

На этих снимках правый глаз зажмурен, а левый выпучен. Многорядные ленты таких снимков—мертвецы с кошачьим выражением лица—регулярно помещались в центральных газетах. Я их видел. Они походили на иную, чуждую расу людей с кожей ободранной с их лиц. Мне было за что испытывать чувство вины...

Конечно, с учётом событий сопровождавших мой первый вылет в Одессу, красные кхмеры вышибали крестьянские мозги уже не для меня, но продолжали вышибать их, чтоб кайфовал кто-то ещё помимо меня.

В Одессе я оказался в самой гуще вселенской битвы неизвестно кого неизвестно с кем остальным. В ходе непостижимых перипетий я стал кому-то союзником, а кому-то остальному врагом, оставаясь в полном неведении: кому?

Ясно одно – те, с кем я, волею судеб, оказался по разные стороны баррикад, не преминут выследить меня и свести счёты.

Недаром, сходя—ни свет, ни заря—в Нежине с поезда Киев-Москва, я отметил как в одном из вагонов приоткрылось окно и стеклянноглазый—судя по виду, явно из монады главного инженера—выплюнул длинную струю слюны на перрон.

Это – несомненный знак для других боевиков их тёмного легиона, метка, где именно им надо взять мой дальнейший след, а проследить мои последующие передвижения вплоть до Конотопа им уже не составит труда.

Ну, а там они неизбежно выйдут на плантацию конопли в конце огорода хаты моих родителей на Посёлке. С неисчислимыми и невообразимыми последствиями самого ужасного свойства.

Мой долг перед неизвестными мне союзниками и недобитыми крестьянами жалких деревушек в мокрых джунглях юго-восточной Азии подсказывал единственно верное решение...)

В сарае на Декабристов 13 я взял штыковую лопату и направился к плантации на крайней грядке.

Они стояли махрово-гордые своим почти трёхметровым ростом. Налитые, пронзительно пахучие.

...простите меня вы тоже хотите жить но так надо иначе произойдёт непоправимое...это не месть за моё опоздание на одесский поезд это необходимость я делаю то что должен...простите...

И они падали—одна за другой, одна рядом с другой, одна на другую—от глубоких ударов штыком, отделяющих от корней, обрывающих жизнь...

Я сложил их в высокую груду, снова пошёл в сарай и вернулся с канистрой бензина. Высоко поднялось трескучее пламя, поплыл густой белый дым.

Всполошившаяся тётя Зина позвала мою мать, та встревоженно поспешила в огород.

— Серёжа!.. Что ты... Зачем... Как это...

Не отрывая глаз от огня я ответил на её застрявший вопрос:

— Так надо!

Она ушла и вместо неё пришёл мой брат Саша.

— Серёга, ты что это делаешь?

— Так надо!

Мой брат всегда верил, будто я знаю что делаю, даже когда я и сам этого не знал. Он перестал меня спрашивать, а просто стоял рядом и мы вместе смотрели на огонь, который обращал густую зелень сваленных на груду стволов и веток в чёрные обугленные палки и мелкий белый пепел...

В Одессу я прилетел затемно, зато успел на 6-часовой автобус от Нового базара до Гвардейского через Новую Дофиновку.

За городом на меня начал наваливаться необоримый сон и я проспал свою остановку, а проснулся только метров через триста. По моей просьбе водитель остановил автобус наверху подъёма и я пересёк лесополосу.

В огороде крайнего дома среди редеющих сумерков уже минувшей ночи пожилой мужик в одном исподнем и баба в белой ночной сорочке зачем-то обметали грядки вениками. Двигались они как-то странно, словно роботы. В глазах мужика застыла остекленелость, а глаз бабы я не видел – она их старательно прятала. Необъяснимая агротехника в такую рань, но меня уже трудно было чем-либо удивить...

За моё 4-дневное отсутствие асфальт не привозили, а старую розовую побелку на здании общежития зачем-то забрызгали синими пятнами и разводами, типа, маскировочный камуфляж. Но почему синькой?.

Я снова втянулся в трудовые будни.

Погода поменялась, потому что однажды возвращаясь из Одессы я обнаружил, что в кармане у меня осталась всего лишь трёхкопеечная монета позеленевшей меди.

«Ну, это не деньги,»– подумал я и швырнул монету через плечо между деревьев лесополосы.

Ровно три дня после этого с моря дул холодный ветер, опровергая моё пренебрежительное мнение о трёх копейках и заставляя чётко уяснить смысл выражения «бросать деньги на ветер»...

Умер электрик-одиночка, не дойдя из Чабанки до общежития. Его нашли на третий день.

Я всегда знал, что это опасный отрезок пути; летом там постоянно летают круглые шарообразные пушинки, похожие на морские мины, но, конечно, белые. Наверное, он не успел увернуться.

Его хоронили на обрыве между шоссе и морем. На кладбище посёлка.

Капитонович нёс впереди деревянный крест, словно знамя наизготовку, а сам обвязался узким длинным рушником, как на свадьбе, вместо того, чтоб пришпилить носовой платок на рукав пиджака, как это делают в Конотопе.  Хотя что с них взять? Они людских обычаев не знают, просто слыхали звон.

В отцовском бушлате моряка с жёлтыми пуговицами я изображал колоритную фигуру, типа, персонаж фильма «Мы – из Кронштадта», но тоже помог засыпáть могилу.

Потом мы на автобусе вернулись в общежитие, где работницы шахты приготовили поминальную тризну из своих домашних припасов. Я облопался не меньше, чем на полевом стане у Чомбе...


стрелка вверхвверх-скок