автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ парад планет

Коготок увяз — всей птичке пропасть.

Начинаешь что-то поправлять и следом вылазит другое нестерпимое неудобство.

Пуговица на поясе пижамных штанов постоянно расстёгивалась из-за слишком раздолбаной петли.

Мне надоело постоянно поддерживать штаны рукой и вновь я вывел медсестру из состояния летаргического невмешательства просьбой об иголке с ниткой.

Как только ремонт был завершён, из коридорчика врачей появилась другая медсестра и огласила список идущих в клуб. Я оказался в числе десятка оглашённых.

Мы долго шли гуськом за медсестрой — караван в пижамах, и только на замыкающем была чёрная роба рабочего.

Лестница сменилась длинной галереей: переход в другое здание.

За окнами виднелось пожухлое предзимнее поле с далёкими чёрно-жёлтыми щитами-указателями, что подсказывают пилотам путь к аэродрому.

На подоконниках стояли кактусы в горшочках в сопровождении инструкции для слишком сердобольных: «кактусы не поливать!»

Клуб оказался классическим — сцена, зал с креслами, наглядная агитация на стенах: «хлеб — всему голова!», «экономика должна быть экономной», «будет хлеб — будет и песня!», и прочая белиберда более убористым шрифтом.

Наш замыкающий тормознулся у первого же от входа текста и — прикипел, задрав голову вверх и временами почёсывая кепку, для чего ему приходилось разнимать руки из традиционной позиции за спиной.

Я сел в последнем ряду. Над сценой включились софиты и на неё вышел человек в белом халате, с баяном и выражением неудовольствия на лице.

Ещё две медсестры завели в дверь зала следующий караван — десяток женщин в серых халатах поверх казённо-белого исподнего белья.

Две-три из них сели на креслах посреди зала. К ним тут же присоседились красавцы-щёголи из пятого отделения.

Баянист заиграл и в проходе перед сценой начались танцы.

По центральному проходу женщина лет сорока летящей походкой пронесла милую улыбку в конец зала и пригласила меня на белый танец.

- Извините, вальс не умею.

Она ушла опустив голову.

Утрата. Утрата.

Звучал «Дунайские волны», но никто и не вальсировал, а просто топтались парами.

Две пары взошли на сцену — в одной из них был юноша с асинхронными глазами, но на этот раз оба его взгляда смотрели уже в одну точку, запутавшись в высоком мягком пуху серой мохеровой шапочки его партнёрши — медсестры в белом халате.

Кто кого приглашал?

Женщин увели первыми, а затем и наш караван.

Замыкающий нас рабочий оторвался от цитаты в настенном плакате и занял своё место в строю, так и не разжимая зэковской сцепки рук за спиной...

Помимо прогулок по коридорной орбите и участия в клубном балу, я ещё и читал.

Попросил у блондина его подмышечный том, по которому тот барабанил, и он охотно дал мне почитать.

Это оказался перевод с грузинского рассказов Тамаза Чиладзе.

Мне очень понравились, а в оригинале, наверное, ещё лучше.

На следующий день, сидя у окна рядом с запертой дверью во двор, на который тихо опускался первый снег, я то смотрел на него, то читал уже другую, когда-то читанную: «Судья и палач» Дюренматта.

За спиной у меня скрежетал и суетился весь этот современный мир в срезе и преломлении пятым отделением четвёртого километра.

Он мне уже надоел.

Но дочитать я не успел — снаружи в окно постучали. На тонком покрове мягкого снега стояла Ира и улыбалась мне. Тихие снежинки проплывали возле её лица, в рамке плотной шапочки из чёрных ниток.

Так красиво...

Медсестра принесла мою одежду и я зашёл в палату переодеться. Увидев меня в гражданке, коридор был огорошен, что я так скоро покидаю их.

Прячась за броуновским движением, кто-то со злостью крикнул, что так нельзя; но, наверняка, не Баранов, он — жизнерадостный.

Взвинченный близостью освобождения, я сделал ораторский шаг вперёд и выкрикнул, что благодарен всем за всё, и что обещаю помнить.

В ответ вспыхнул стихийный митинг, но я уже вышел за дверь.

По пути к Тамаре в одном из кабинетов врачебного коридора я увидел одинокую старуху в халате и платке.

Она ползала на четвереньках, выстраивая на полу в две линии крупные, как кирпич, кубики...

Тамара сказала Ире, что моё лечение ещё не начиналось, но раз она так настаивает пусть забирает и не слишком-то переживает: такие отклонения как у меня часто встречаются среди докторов наук.

Это она так её утешала.

(...на меня этот капкан не сработал — к тому времени я уже нашёл эффективный способ держать свою мегаломанию в узде; а вот Ира, по-моему, поверила.

Во всяком случае, два годя спустя на мой день рождения она подарила мне книгу сочинений Валентина Плеханова, того самого, что завёз марксизм в Россию.

На обратной стороне толстой обложки она написала пожелание мне стать таким же умным, как и он, потому что она ждёт этого.

Ждала, как минимум, два года, хотя у Фрейда сказано про полтора...)

Обращаясь ко мне, Тамара прописала мне средство возвращения в себя: ежевечерне смотреть информационную программу «Время».

После нескольких лет неукоснительного исполнения её рецепта, я мог уже с точностью до трёх дней предсказывать авиакатастрофы и прибытие в Москву делегации компартии Парагвая с кратким рабочим визитом.

Потом мне это надоело и я бросил принимать программу «Время» под предлогом, что горбатого могила исправит, вот тогда уже и стану как все.

(...как прекрасен этот мир, если не заглядывать ему в корень!

«...состоялся симпозиум под эгидой ЮНЕСКО...» Ну, разве не прелесть?

А докопавшись, что «эгида» — это шкура козла, а «симпозиум» — коллективная попойка, воочию убеждаешься: скучно жить на свете, господа, ничего нового — опять и снова, как всегда, групповая пьянка под козлиной шкурой простипомы Юнески…)

Как прекрасен этот мир, посмотри-и
Как прекра-а-асен этот мир...

~ ~ ~


стрелка вверхвверх-скок