автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Незадолго до этого разговора, пользуясь ясным и тихим осенним днём, я вышел на прогулку в туфлях. Не драных—нет!—но крепко поношенных по тротуарам Одессы и просёлочным дорогам прилегающего к ней Коминтерновского района.

Прогулка навеяла элегическое настроение. Вспоминались далёкие галактики на глади моря под обрывистыми берегами Вапнярки, нескончаемо длинная улица Дорога Котовского и до смешного короткая им. Шолом Алейхема, по которым носили меня эти кожаные коричневые туфли с продольной вставкой на носу. Они словно космический корабль по возвращении из экспедиции на другой конец вселенной – ещё живы, но безнадёжно устарели...

Когда я снимал их в прихожей, Гаина Михайловна заметила, что пора переходить на ботинки, или сапоги. Меня порадовала такая заботливая внимательность со стороны тёщи.

Не поспоришь и с заторможенностью моих ответов. На всякий обращённый ко мне вопрос, в моём уме с гулом запускался компьютер (о существовании которых я тогда не догадывался) для вычисления комбинатóрных вариаций возможного ответа и выбора из них такого, что не утратит свою валидность даже и в самом необозримом будущем.

(...идиот! Всего-то и требовалось:

— А? Ну, да...)

А относительно незваных ниточек и линий стерильной обороны вокруг твоей коляски я тебе уже рассказывал.

Однако, в тот момент у меня и мысли такой не было, чтобы спорить, что-то объяснять и что-либо доказывать—тем более, что за дождь и коноплю нет оправданий—так что я просто пошёл туда, куда меня повела Ира. Это не страшно, если знаешь свою правоту и не чувствуешь себя сумасшедшим.

Местом назначения оказался коридор на втором этаже незнакомого мне здания, с широкими досками крашеного пола. Было людно. На белёной стене висел лист ватмана с рисунком в стиле журнала «Весёлые картинки», где чайник, обращаясь к мочалке, говорил:

— Ты зачем сказала блюдцу, что я дуршлаг?

Предположительно, дар кого-то из посетителей с уклоном в меценатство.

Молодой человек в офицерском бушлате без каких-либо знаков различия, радостно всматривался в эту живопись. Фуражка сидела на его голове с весёлым сдвигом набекрень, но с чуть-чуть излишне озорной жизнерадостностью.

Ира зашла в какой-то кабинет изложить жалобы.

Потом позвали и меня, но разговор не получился. Врач сказал, обращаясь исключительно к Ире, что в подобных случаях он не компетентен и меня надо везти в Чернигов.

(...в точности, как говорил мой отец:

—  Сидят, деньги получают, а обратишься, они сразу: «я не Копенгаген, я не Копенгаген!»..)

Черниговская психбольница располагалась за четыре километра от города, в полном соответствии с названием близрасположенной конечной остановки автобуса, которая подсказывала особо непонятливым – «4-й километр».

Заведение выглядело как комплекс зданий в современном стиле крупноблочной архитектуры способной украсить городской центр, если бы не загородное местонахождение. Обширную территорию окружал бетонный забор с железными воротами сразу возле остановки.

Мы прошли во двор облицованных красноватой плиткой зданий различной высоты; некоторые из них соединялись галерейными переходами на уровне второго этажа, либо приземистыми зданиями пониже. Иру заметно угнетал этот Bau Stile, потому что не каждый приемлет авангардистский минимализм характерный для этого стиля. Сказать по чести, работы архитектора Корбюзье мне тоже нравятся куда больше.

Я сопроводил погрустневшую Иру до нужного отделения. В небольшом кабинете с одним окном нас приняла темноволосая женщина в белом халате – Тамара... отчество не помню, а врать не хочу.

Она предложила нам сесть вдвоём на диване, а сама села в кресло напротив. Чуть в стороне, за столом у окна, сидел мужчина спортивного сложения в белом халате. Когда на обращённый ко мне вопрос Тамары: какая мне нравится музыка? – мужчина начал громко подсказывать: «эстрада, конечно!», я понял, что он тут присутствует не только лишь для обеспечения безопасности Тамары в случае невменяемости моих отклонений от нормы.

Пришлось честно признаться, что таких у меня две: Элла Фицджеральд и Иоганн Себастьян Бах. Когда речь заходит о чём-то действительно знáчимом, я дуру не гоню.

Тамара сказала Ире, что такие отклонения не слишком опасны, но если Ира так хочет и я тоже не возражаю, то меня можно оставить для наблюдения.

Я не возражал, а только заметил, что в субботу у моего брата свадьба, на которую мы с Ирой приглашены и, если Тамара позволит, я явлюсь сюда сам в понедельник. Даю слово.

Тамара благожелательно согласилась и проводила нас в коридор. Из-за стеклянной двери в конце его доносился приглушённый шум голосов многочисленного сборища...

К тому времени мой брат давно уже перешёл из ПМС в ХАЗ и работал на каком-то сложном фрезерно-шлифовальном станке.

ХАЗ, вообще-то не являлся ХАЗом, а лишь филиалом Харьковского авиационного завода. Самолётов там не собирали, а изготовляли детали всевозможных конфигураций, упаковывали их в ящики и отсылали в сам ХАЗ, или в другие его филиалы.

Конотопский филиал конотопчане называли просто ХАЗ и стремились туда устроиться из-за высоких заработков. Ежемесячная зарплата Саши там составляла 200 рублей! Остальные, правда,  поменьше, потому что сверхточный станок был только один.

Ещё одно преимущество ХАЗа – его местонахождение на Посёлке; в обед можно сходить домой и похавать.

Единственный, но довольно досадный, недостаток заключался в том, что работать приходилось более 8 часов в день. Нет, трудовое законодательство там не нарушали, ровно в пять Саша заканчивал работу, но она настигала его и на дому. Он жаловался мне, что даже наблюдая футбольный матч по телевизору, он в уме составляет рабочие планы – какие детали начнёт завтра делать с утра, а какие после обеда. Мне было жалко брата, но я ничем не мог ему помочь...

С зарплатой в 200 руб. на Посёлке можно смело обзаводиться семьёй. Сашина избранница, Люда, работала в «Оптике» на Зеленчаке, а сама тоже была с Посёлка и к тому же завидной невестой: две отдельные хаты – папина и мамина. У молодых сразу же решается жилищный вопрос и остаётся только жить припеваючи. Так мой брат стал примаком...

В подарок молодым Ира хотела купить постельное бельё, но оно уже несколько месяцев как исчезло из магазинов. Планируемая экономика эпохи развитого социализма объясняла эту пропажу тем, что на следующий год Москве предстояло принимать всемирную Олимпиаду и столице понадобится постельное бельё для застилки кроватей в Олимпийской Деревне.

(...забегая вперёд, отмечу, что и два года спустя постельное бельё оставалось безнадёжным дефицитом.

Ума не приложу что эти гости-спортсмены вытворяли с ним в той Олимпийской деревне...)

В итоге, Ира купила симпатичный кувшин прозрачно-красного стекла с набором стаканов, мудро рассудив, что бельё быстро изнашивается, а кувшин—если его не разбить—запросто и до золотой свадьбы достоится в серванте...


стрелка вверхвверх-скок