автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ против течения

Кроме куколки с пищиком, к твоему дню рождения я собрал целый подарочный набор.

Такие чёрные пластмассовые фиговинки, которые электрики вставляют в распределительные коробки. Они похожи на черепашек-ниндзя, хотя до создания этого мультика оставалось ещё лет двадцать с гаком.

Сходство с черепашками было видно сразу, а что они ниндзи я тогда ещё не знал.

Кроме них ещё белые такие керамические шашечки. Всех по две штуки.

(...это, типа, солдат на передовой собирает подарок из латунных стреляных гильз.

Впрочем, наша бригада и была на передовой обжитого мира.

Подарки с края ойкумены...)

Но из Универмага я тоже прикупил пару пупсиков, которые не пищали, потому что пластмассовые, но вносили разнообразие. В конце концов, не война же.

Для меня важно было попасть в Нежин в неурочное время, когда там никто и не ожидает, чтобы не испортили праздника.

Электричку из Конотопа, да ещё в день твоего рождения, как пить дать, превентивно встретят чёрно-белой шахматкой, тернýтся плечом и — готово.

Лучше зайти с тыла, в час когда не ждут.

Для этой цели идеально подходил автобус Харьков-Чернигов, но через Конотоп он проходил в пол-шестого, поэтому, чтобы не проспать, я в ту ночь вообще не ложился.

Гулял по Конотопу; туда-сюда.

Когда я проходил вдоль бетонной стены мясокомбината, у них там по верхней галерее скот на убой гнали.

До чего ж человеческими голосами они там кричат! Хуже, чем в «Западном коридоре».

И всё ведь абсолютно понимают — куда их гонят и зачем.

Около полуночи я оказался на Кандыбино и решил искупаться.

Снял с себя всё.

А кто увидит? Тёмные кусты смородины, или звёзды с луной? Так они и не такого насмотрелись.

И зашёл в воду.

А воздух вокруг аж дрожит от лягушиных стонов.

Одна штукатурша, пожилая уже, но с длинными тугими косами, рассказывала, что когда она в селе хотела покончить с собой, такая же ночь была и всё вокруг шумело-гудело:

- Иди! Иди! Вот он пруд! Иди же!

Но у меня голосов не было, одни только лягушки.

А потом я поплыл навстречу луне. Она как раз над рыбными озёрами всходила и не успела ещё уменьшится.

Огромная полная луна.

Я плыл «по-морскому», беззвучно, но всё равно гнал перед собой волны. Такие ровные-ровные, как те линии нарисованные на платочке с парусником. Только они там синие на белом фоне, а тут серебристые на чёрной тьме.

Так я и плыл, как по волнам эфира, пока прибрежные водоросли не начали цепляться мне за ноги.

Тут уж жутковато стало, русалки всякие в голову лезут, и я поплыл обратно, но уже на спине, чтобы всё время на луну смотреть.

Волосы после купания у меня остались мокрыми и на железнодорожный вокзал я пошёл обходным путём, чтобы по дороге высохнуть.

На вокзале с каждой стороны есть часы, да и во внутренних залах тоже.

А у меня часов не было, если какие-то и одену на руку, они через день-два останавливались, или врать начинали — относи в ремонт, или новые покупай.

По пути я вспомнил того несчастного из сказок тысячи и одной ночи, что постоянно плакал и рвал одежду у себя на груди.

Он любил прекрасную волшебницу, а она его, но предупредила, чтобы одну из дверей в её дворце ни в коем случае не открывал. А он открыл; из чистого любопытства; и оказался в другом измерении, где только песок и камни и никакой дороги назад. Вот ему только и осталось, что плакать да бить себя в грудь...

Года за два перед этим мы с Ирой на Десну поехали. Вдвоём, только она и я. Тебя Гаина Михайловна в тот день держала.

Туда — утренним черниговским автобусом.

А обратно? Ну, что-нибудь подвернётся...

Когда я через окно Десну вдали увидел, то попросил водителя остановить автобус и мы сошли на шоссе. Потом пошли через поле.

На другом, соседнем поле бабы в белых платках сгребали сено в копны, издали и не разобрать в каком ты столетии.

Потом я перенёс Иру через протоку на длинную песчаную косу заросшую широкими зелёными листьями, мимо которой текла Десна.

Мы постелили одеяло поверх листьев и провели там весь день.

Когда мне нужно было помочиться, я переплыл на другой берег: Десна там не слишком широкá.

Ира строго-настрого меня предупреждала не замочить голову. Я это помнил, но всё равно с того, крутого, берега нырнул головой в реку.

А теперь вот только и осталось, что плакать да рвать на груди эту летнюю рубашку из ацетатного шёлка...

Остаток ночи я просидел на площади перед первым перроном. Скамейки там не очень удобные — без спинок.

На одной из них я и встречал редкие ночные поезда, вместе с тележками дежурных из багажного отделения, куда работники почтовых вагонов выбрасывают коробки и тюки посылок.

И оттуда же провожал группки зябко зевающих пассажиров. Счастливого пути.

Когда в чёрной коробке часов на фронтоне вокзала засветилось 05:00, я пошёл в зал ожидания — забрать подарки для тебя из ячейки автоматической камеры хранения, а оттуда на автовокзал.

Это недалеко — почти сразу же за парком Лунатика.

Тот автобус в Нежин не заходит, но от поворота шоссе, где здание поста ГАИ, мне опять что-то подвернулось, так что часов в девять с чем-то я уже был в Нежине. В то время, когда конотопская электричка ещё только-только к Бахмачу подходит.

Но я не собирался стать снегом на голову, поэтому позвонил Ире на работу по телефону-автомату.

Какой у неё красивый голос! Такой родной и близкий.

Я сказал, что хочу повидать тебя и отдать подарок и она ответила, что, да, конечно, что ты дома с её мамой.

Я пошёл на Красных партизан очень радостный, потому что Ира по телефону звучала совсем дружелюбно и даже как-то обрадованно...

Дверь не открылась, только дверной глазок затемнился и опять просветлел.

Я позвонил ещё раз, но покороче и услышал осторожно уходящие шаги из прихожей. Ещё я услышал, как ты о чём-то жалобно спрашиваешь в дверях гостиной и как тебя шёпотом зашикивает бабушка...

Если у человека голоса, они ему что-нибудь да говорят; никаких слов я разобрать не мог, но отчётливо видел сквозь дверь тебя, четырёхлетнего ребёнка, тревожно задравшую голову вверх к бабушке — кто там? Серый Волк? плохой дядя? — и видел мать Иры в халате и шестимесячной завивке с прижатым к губам пальцем:

- Тшш!

Я не из тех, кто ломится в запертую дверь и не хотел пугать тебя ещё больше.

Поэтому я позвонил в дверь напротив и мне открыли.

Там жили преподаватели НГПИ. Гроза-муж, он читал научный коммунизм, и Гроза-жена, которая преподавала мне немецкий на каком-то курсе.

Я оставил коробку с подарками Грозам и попросил передать тебе лично в руки.

Возвращаться в Конотоп можно было уже и электричкой.

Какая разница? И всего-то 1 руб. 10 коп.

(...попытка жить праведной жизнью вызывает в человеке вредную привычку.

Но то, чтобы пагубную, но бессмысленную — втягиваешься в это дело...)

После окончательного, да ещё и ритуально закреплённого, разрыва с Ирой, возвращение «Крёстного отца», последней из украденных мною книг, не имело никакого смысла, но было поздно — втянулся.

А залежалась она у меня потому, что я не знал куда распределился Витя Кононевич, но тут вдруг стороной прослышал, что книгу Вите дал вовсе не Жора, а Саша Нестерук, настоящий её владелец. Пришлось снова ехать в Нежин.

Когда я пришёл по адресу, что дал мне Вася Кропин, то Саши там не оказалось, а проживала молодая супружеская пара без детей, которые недавно въехали.

Муж ходил в белой майке, жена в халате и по всему дому пахло жирной копчёной селёдкой.

Чего ещё надо для счастья? Квартира, молодая женщина в любое время суток.

Я отказался от адреса их квартирной хозяйки, которая, возможно, знала куда переехал Саша Нестерук. Прекратив поиск, я уехал обратно в Конотоп.

Мне вспомнилось, что на последнем курсе Игорь Рекун крепко сдружился с Нестеруком: отдам Игорьку, пусть он и передаст, а то как-то поднадоело праведничать.

В электричке меня впервые посетила мысль — а может оно всё так и надо?..

Своя женщина, конечно, хороша, как ни крути; но почему же я не завидую молодому квартиранту?

И почему меня разбирает смех как вспомню селёдку под майкой?.


стрелка вверхвверх-скок