автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ против течения

В баню тоже водили партиями в какое-то другое здание.

Надо было встать под душ в скользкую чугунную ванну с бурой прозеленью на стенках, заново намылить оставленную на её стенке мочалку, а потом смыть с себя пену под не очень-то тёплой водой, а рядом с ванной уже стоял следующий, такой же голый, но пока ещё сухой и подёргивался, упёршись взглядом в никуда под низким потолком.

Вафельное полотенце промокало раньше, чем успеваешь обтереться, а остаточную влагу впитывало исподнее бельё...

Днём к окнам холла лучше и не подходить.

Через стекло виднеются пара башенных кранов, медленно разворачивающих свои стрелы на далёких стройках, из автовокзала доносятся невнятные объявления счастливого пути автобусам неразборчивого направления.

Светит солнце, тает снег.

Там жизнь жизнь идёт и продолжается, а ты с этой стороны вертикальной решётки...

День приёма посетителей в пятом отделении — суббота, в другие дни никого не принимали.

На громкий зов звонка, ближайшая к двери медсестра выглядывала узнать к кому это, и кричала вдоль коридора фамилию, чтоб шёл на свидание.

Мои родители проведали меня в первую же субботу.

Меня это очень удивило, потому что я никому ничего не говорил, уезжая в Ромны.

Оказывается, на следующий день Прасковья им сказала, что я не ночевал, они позвонили в СМП-615, наши сказали где я сходил накануне. На автовокзале меня тоже кто-то припомнил и — клубок распутался...

Свидание проходило на лестничной площадке перед дверью пятого отделения; на одной из длинных скамеек.

Мы сидели трое в ряд, моя мать, сдвинув серый пуховой платок на плечи, говорила:

- Как же это, сы́ночка?- и начинала плакать, а отец, чтобы её успокоить, говорил:

- Ну, началá! Началá!

Шапку он не снимал и не плакал, а хмурился и смотрел на скамейку напротив, где двое других родителей кормили всякими вкусностями из целлофана своего больного — худого парня, который вообще не разговаривал, потому что его укусил энцефалитный клещ.

Я тоже ел; моя мать привезла всякие домашние пирожки и плюшки и пирожные эклер с заварным кремом из магазина «Кулинария» на Путепроводе.

Она знала чтó я люблю.

Ещё в целлофане было сало, но я отказался наотрез и моя мать в конце свидания отдала его медсестре, чтобы положили в раздатке — когда захочу, тогда и съем; но я принципиально не ходил в столовую, когда зазывали есть передачи.

В другие субботы приезжали мой брат и сестра. Брат был без шапки, но хмурился как и наш отец и говорил:

- Ну, чё ты, Серёга? Это ты зря.

А Наташа не плакала, она делала мне выговоры:

- Вот скажи, оно тебе надо? Молодец!.

Она сказала, что Ира не приезжала, хотя она ей позвонила, чтобы она знала.

Ира и в Ромны не приехала ни разу, но я понимал, что ей надо смотреть за ребёнком.

8-го марта на столике-каталке в коридор вывезли пустые поздравительные открытки и я заполнил одну в Нежин Ире, что поздравляю и люблю.

Дописав, я сам ужаснулся до чего почерк дрожащий и совсем не мой.

Наверное, из-за уколов...

Заведующая отделением не вела разговоров про музыку — она меня лечила.

Мне делали уколы аминазина внутримышечно — три раза в день.

Первые дни ещё можно было терпеть, но потом на ягодицах не осталось живого места, укол попадал на укол и образовывались желваки, зад ниже поясницы покрыли плотно напухшие бугры и стало трудно делать пешие прогулки по коридору, туда и обратно.

Кожа тоже не выдерживала и начала понемногу, но постоянно кровоточить, пачкая больничные кальсоны.

Труднее всего давался заключительный — третий укол в день. Его делали в девять вечера, и когда я слышал как по коридору приближается позвякивание коробок со шприцами на столике-каталке, то зубы стискивались словно в судороге.

Столик постепенно доезжал и до нашей палаты, останавливался и к нам заходила медсестра со шприцем в руке, а после укола возвращалась за другим, для следующего больного.

Один раз она меня пропустила и я притворился спящим, чтоб ей не напоминать, а когда услыхал, что столик звякает уже от восьмой палаты, не мог поверить собственному счастью.

Через полчаса медсестра окликнула меня от входа в палату, в руке она держала шприц и победно улыбалась:

- Думал, что всё, Огольцов?

Перед обходом, эти шприцы заряжались по списку в манипуляционном кабинете и, когда в коробках на столике остался один лишний, она поняла, что кто-то пропущен.

Ты вспомнила — молодец, а улыбаться-то зачем?

В этот момент она мне напомнила Свету из моего полигамийного прошлого.

Причёской, наверное...

Ещё мне кололи инсулин внутривенно, но сперва заведующая предупредила родителей, чтобы они согласились.

Бельтюков, молодой, но опытный сосед по палате, говорил, что инсулин добывают из печени быков, больше неоткуда.

Назначение этих уколов в том, чтобы доводить пациентов до комы. Это многих излечивало, кроме того процента на кого препарат неправильно действовал.

Но выживших больше.

Главное не упустить момент и успеть вовремя вывести больного из коматозного состояния.

Инсулин делали мне и Бельтюкову по утрам.

Один укол в вену на локтевом сгибе руки. Потом медсестра звала ближайшего медбрата и тот приходил с добровольцами из больных, чтоб они прификсировали нас тряпками к железу коек, за одни только руки, но потуже, чтоб мы не дёргались, когда нас поведут из комы обратно.

Минут через 15-20 медсестра возвращалась и садилась за белый столик заполнять какие-то журналы — вот зачем он стоял в том неудобном месте, оттуда она следила за нами как за молоком на огне, чтобы не убежало.

Мы с Бельтюковым лежали на соседних койках, привязанные, и разговаривали, глядя в потолок; он был общительный парень и смахивал на стройбатовского водителя Виталика из Симферополя, а может и не очень.

Потом наш разговор переходил в бессвязные восклицания: у Бельтюкова про засилье блядского матриархата, а у меня, что все люди братья, ну, как же вы этого не видите?

При этом голова моя заламывалась назад до отказа, чтобы посмотреть вдоль своего позвоночника, вот только подушка мешала, и медсестра бросала свои журналы: настал момент выводить нас из подступающей комы уколами глюкозы внутривенно.

Потом нас отвязывали и давали по стакану воды с густым раствором сахара, потому что во рту было очень горячо и всё горело.

Но это не означает, что мы с Бельтюковым всякий раз кричали одно и тоже, просто такой была основная тематика наших бесконтрольных лозунгов, когда под инсулином.

По воскресеньям нам его не кололи...

Самым трудным для меня оказался укол серы. Её, вообще-то, колют алкашам в виде наказания, но, возможно, у заведующей имелись какие-то экспериментальные соображения. Она же хотела как лучше.

Это тоже укол в ягодицу, но последствия распространяются и ниже вдоль костной ткани.

Потом два дня приходится волочить ногу из-за болевых ощущений, будто сустав берцовой кости мелко раздроблён.

Укол серы сломил мою волю.

Я пошкандыбал в столовую, чтобы есть сало из передачи, но когда больной чмо-раздатчик выдал мне целлофан, оттуда пахло как из моего портфеля в четвёртом классе, когда я забыл съесть бутерброд с ветчиной и она там пролежала все зимние каникулы.

Пришлось выбросить...


стрелка вверхвверх-скок