автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ против течения

С наступлением осени я уже знал, что это последняя наша осень вместе. Никто мне этого не говорил, но я чувствовал; постоянно.

Когда я приезжал из Конотопа, то мы втроём шли в детсад в узких улочках частного сектора неподалёку. По субботам он не работал и вся игровая площадка доставалась безраздельно тебе, со всеми этими его теремками, горками.

Качель на железных прутьях пронзительно вскрикивала — кратко, душераздирающе.

Ира стояла в отдалении.

Потом ты начинала бегать по жёлтым листьям на площадке от меня к ней и обратно; но даже это нас не сближало.

Мы возвращались теми же улочками без тротуаров.

Я держал тебя за руку и не сводил глаз с плавной игры круглых бёдер под лёгким платьем шагающей впереди Иры...

Тоня получила квартиру для своей семьи где-то на улице Шевченко.

Гаина Михайловна строила планы сдавать освободившуюся спальню кому-нибудь из военных лётчиков с аэродрома в авиагородке, что по вторникам и пятницам выли в небе своими тренировочными полётами.

Меня ни в каких планах не было, да и быть не могло — со мной Леночка; а оставить её ещё и без папы я не мог.

Наши размолвки с Ирой стали менее отчаянными, но более частыми.

Я чувствовал неуклонное продвижение к концу, когда окажусь уже напрочь отрезанным ломтём.

(...наверное, это же чувствовал и Достоевский, когда его везли на эшафот, а он по знакомым улицам вычислял сколько ещё осталось до казни.

Разница лишь в том, что я не мог знать сколько осталось до этих слов Иры, но знал, что услышу:

- Убирайся в свой Конотоп! И чтоб ноги твоей в Нежине не было!..)

Когда Ира так и сказала, то вместе с болью пришло и маленькое облегчение — не стало чего бояться.

Свершилось.

Я уехал в Конотоп и начал жить половинчатой жизнью.

Работал в нашей бригаде, читал, писал, разговаривал, но половина меня куда-то пропала — отрезалась цель, ради которой я всё это делал раньше...

Меня немного развеяла командировка в Киев.

От СМП-615 там оказался я один, среди не знаю откуда съехавшихся остальных рабочих для реконструкции какого-то молочного завода.

Мы жили в пассажирском вагоне загнанном в тупик на заводской территории. Нам выдали постельное бельё, жёлтое от ветхости, но из-за неё же ласкательно мягкое.

Я занимал вторую полку плацкартного купе, чтобы не нужно было сворачивать матрас по утрам.

Отовсюду звучала одна и та же песня:

Листья жёлтые по городу кружатся...

Вспоминались листья на площадке безлюдного детсада.

По выходным я ездил в библиотеку Киевского Университета, в корпусе налево от памятника Тарасу Шевченко. Туда пускали и без диплома, с одним только паспортом.

В тиши огромного читального зала с длинными столами, для каждого читателя стояла своя лампа с зелёным абажурчиком. Там я читал в оригинале трактат Джона Милля «О свободе».

Вот где настоящая философия!

Он показал мне, что существует всего лишь две разновидности людей:

  1. законопослушные верноподданные;
  2. эксперименталисты.

А прочие расы, классы и вероисповедания лишь средство натравливать людей друг на друга...

Потом я нашёл Дом Органной музыки.

Наверно прежде в нём был католический костёл; пониже Республиканского Стадиона.

На концерт я немного опоздал и дверь оказалась запертой, пришлось тарабанить.

Мне открыли и я закричал как в ромненском автобусе:

- У меня билет! У меня билет!

- Хорошо, но потише можно? Концерт идёт.

Там зал сразу за входом, без всякого вестибюля.

- Извините.

Но он продолжал ещё что-то бубнить.

- Мне что — по второму разу извиняться?

И он утих, потому что под интеллигентским плащом на мне оказался синий вельветовый пиджак рабочих и крестьян, а шляпа уже не скрывала торчащую, как вздыбленная пружина, прядь волос над головой . Пригладить её не получалось, даже после дýша упрямая прядь, высохнув, снова вставала дыбом.

(...лет через тридцать такие взрывы из волос стали обыденной модой.

Так на меня подействовала разлука с Ирой...)

В первом отделении исполняли современную атональную симфонию, слушать это кромсанье музыки было просто мýкой, зато во втором звучал орган — фуги Баха...

Чудо случилось в январе.

Я приехал в Нежин к Жомниру и в автобусе на вокзале увидел Ивана Алексеевича. Он спросил меня что это я не приезжаю.

Сдерживая в горле ком обиды, я ответил, что Ира запретила мне.

- Да, ладно тебе — поехали!

Я всё-таки сошёл на улице Шевченко и позвонил уже от Жомнира.

Ира тоже сказала, да, приезжай.

Оставшиеся семь остановок до Красных Партизан я ехал спокойным наружно, но весь бушуя внутри.

За месяцы моего отсутствия случилось немало перемен.

Ира с тобою перешла в бывшую спальню семьи Тони, а тесть и тёща ушли в узкую спальню.

Гостиная осталась как была: «Неизвестная» всё так же высокомерно смотрела поверх серванта, а сдобная купеческая дочь жеманно рысила от сватающегося майора.

Зато у вас в спальне появилось новое трюмо уставленное толпой непонятных, но очень нужных косметических баночек.

Вплотную к зеркалу трюмо лежало широкое жёлтое кольцо из золота. На мои осторожные расспросы Ира сказала, что трюмо ей купил папа, а кольцо — мамин подарок.

И мы стали жить дальше...

Стройка. Нежин. Стройка. Нежин.

Ира работала воспитательницей в детском саду на Красных партизан, за сто метров от дома.

В её обязанности входила запись состояния здоровья детей её группы.

На трюмо лежала тонкая тетрадка с записями её почерком, с наклоном влево, по числам месяца.

Я всего один раз открыл ту тетрадку, а потом старался даже не смотреть на неё, чтобы не умирать от ревности.

Мне стало ясно, что больше никакого смысла нет в подвигах праведности, что от неизбежного уже не убежать — оно стало случившимся.

(...некоторые мысли лучше не начинать думать, а если уж начал, то, по крайней мере, не додумывать до конца...)

Мне было стыдно спрашивать Иру как она жила эти месяцы и что делает между моими приездами, но увидев в тетрадке запись, что в четверг полгруппы пришли в растёрзанном простудой состоянии, я знал, что в среду Ира была на свидании, и умирал от ревности, но молчал.

Жизнь стала как бы пробежкой по наезженному лабиринту — сюда не сверни, туда не смотри, про то не думай...

стрелка вверхвверх-скок