автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ против течения

Всё стало как раньше. Почти.

Стройка. Нежин.

Веки вернулись на своё место, уже не надо было жмуриться.

Переводы.

Стихи...

Стихи стали появляться с началом моей строительной карьеры в СМП-615.

Вернее, возникали не стихи, а словосочетания; какое-то привлекало чередованием звуков в нём, другое своей двусмысленностью, но не в смысле охальности, а тем, что можно по разному его истолковать.

По ходу трудового процесса, незаметно для коллег-каменщиков, я переворачивал эти слова, переиначивал, выбрасывал из головы к чёртовой матери, или чертям собачьим, но самые упорные возвращались вновь.

Тогда оставалось последнее средство — перенести слова на бумагу и забыть.

(...за шесть лет таких незваных проходимцев собралось штук 30, на двух языках, потому что каждый приходил на каком ему вздумается.

Среди них были чисто графические, срисованные с натуры, типа, «яблоко неба пронзённое шпагой луча», были и звукоподражательные — «каркаломна баркарола», философские, как про съеденного Бога, и просто ритмо-шагательные: «ах, о чём мы хохочем»...)

Одно из первых я показал Ире и она сразу встрепенулась — кто это та мадонна в телогрейке?

А мне откуда знать — случайно увидел в очереди на обед в рабочей столовой.

Про стихи на «На музыку В. Косма» она ничего не спросила: сразу видно, что про неё.

А когда она сказала, что ей сказали, что это неплохое стихотворение, то я перестал их ей показывать.

Наверное, из ревности к неизвестному кому-то, кому она давала их для оценки.

Когда я прочитал своему брату Саше «Интервью скифа...», его реакция была мгновенной:

- Я тебя заложу!

(...если на твоё стихотворение сразу выныривает мысль про КГБ, то это хорошая публицистика...)

Плотнику Ивану почему-то понравилась строка про капусту на жале ножа.

Полгода спустя он попросил ещё раз про капусту.

Не знаю, что он в ней нашёл.

Случалось, что до конца обеденного перерыва есть ещё минут пять, а делать нечего, тогда в вагончике женщины-каменщицы просили прочитать чего-нибудь новенькое, а после Гриня кричал:

- Серёга! Коней огнём не подковывают, для этого подковы есть! Мерин ты перéрваный!

Он вырос в селе Красное на батуринском шоссе и сызмальства разбирался в таких вещах...

Когда количество стихов перевалило за 20, то у меня качественно поменялось отношение к ним.

Чего будут валяться? Жалко же.

И я начал рассылать их в редакции журналов и книжных издательств. Как Мартин Иден из одноимённого романа Джека Лондона.

И они возвращались ко мне, как и к нему, с ответами на печатной машинке.

Ответы смахивали на один и тот же ответ напечатанный через лист копировальной бумаги: про несоответствие основной тематике их издания, про переполненный редакторский портфель и ни одного слова о самих стихах.

Рецензия Грини так и осталась непревзойдённой:

- Мерин ты перéрваный!

Правда, какой-то литсотрудник известил меня, что в подобном стиле писали в 30-е годы.

Может, он этим хотел указать на устарелость, а на самом деле осчастливил — у стихов есть стиль!

(...да ещё какой! В 30-е Союз Писателей ещё не успели выхолостить чистками и репрессиями, в те времена люди всё ещё писали, а не готовили материалы к преддверию съездов...)

Мне тихо-тихо стало доходить, что людям кормящимся на непыльной должности литсотрудников всякие там «шпаги в небе» нужны не больше, чем занозы в их персональной заднице.

Окончательным вразумлением послужил отзыв из журнала «Москва» на «усталую Аллу».

С одного взгляда было заметно, что литсотрудник проявил серьёзный и вдумчивый подход при рассмотрении полученного стихотворения.

Одно из слов оказалось ему неизвестным и он даже в словарь заглянул, чтоб выяснить что же оно значит.

Он забыл стереть в моём стихе карандашные пометки своих изысканий.

Слово «вожделенье» осталось подчёркнутым, а рядом добавлено его толкование — «похоть». Не знаю в каком словаре он это нашёл, но меня оно оскорбило.

Последний удар нанесла фамилия рецензента под его ответом — Пушкин!

Представив Пушкина заглядывающим в словарь на слово «вожделенье», я понял, что со стихами мне пора подвести черту, и перестал задалбывать редакции своей простотой: дошло-таки, что никакой я не Мартин Иден, и фиг мне тут, а не Америка.

Сократились почтовые расходы на конверты и отправку заказных писем.

Хотя обходились они не слишком-то и дорого — копеек пятьдесят за штуку; две пачки «Беломора».

Лечение от иллюзий в Советском Союзе предоставлялось, фактически, бесплатно...

Летом ты опять приехала в Конотоп, но, конечно, уже без коляски.

Наша бригада строила тогда 50-квартирный недалеко от Переезда и строповщица Катерина мне снизу покричала, что ко мне пришли.

Я спустился и вышел на тротуар за воротами.

Ты стояла рядом с Ирой, на ней был красный сарафан с белыми монгольскими узорами, а что на тебе я не помню. Зато помню как классно ты улыбалась.

Я осторожно опустил свою пластмассовую каску на твои светлые прямые волосы и она сползла тебе аж до носа, но не смогла погасить твою довольную улыбку.

Я помню эту улыбку из-под каски.

Потом вы ушли вдоль тротуара, а я смотрел вслед и вместе со мной смотрели Катерина и Вера Шарапова, такие вдруг присмирелые и погруснелые, потому что такая красота уходит — женщина в красном и ребёнок со светлыми прямыми волосами...

Тебе как раз исполнилось три года и я решил, что лучшим подарком на день рождения станет привычное лицо среди незнакомцев на Декабристов 13.

Я поехал в Нежин и, несмотря на своё косноязычие, сумел-таки упросить Тоню, чтоб отпустила со мной своего сына Игорька к тебе на день рождения, а Иван Алексеевич приедет на следующий день и увезёт его обратно.

Тоня очень смелая женщина — не побоялась моей репутации, вконец промокшей после Ромнов.

Электричка оказалась переполненной и до самого Бахмача мы с ним стояли в проходе.

Зато как вы потом обрадовались друг другу!

Столько визга!..

А на следующей неделе у меня начался отпуск и мы поехали на Сейм вчетвером — ты, Ира, я и Леночка. Мои родители взяли в Рембазе путёвку для нас в их лагерь отдыха.

На его территории между больших сосен стояли деревянные домики на четыре койки каждый, а окна шли вкруговую, как на веранде.

Когда мы в первый раз вышли на пляж, там все обомлели — туда ещё ни разу не показывались статуи греческих богинь, да ещё с такой белоснежной кожей, как у Иры.

Ещё мы вчетвером ходили искать грибы в лесопосадке у хутора Таранский.

На полпути нам встретились пара лошадей, но испугалась одна только Ира — она их всегда боялась.

Лесопосадка состояла из тонкоствольных сосен стоящих параллельными рядами; длинные паутины, натянутые поперёк, делали их почти непроходимыми, но под хвоей попадались маслята.

Мы прочёсывали эти коридоры — туда и обратно.

Тебе захотелось пить и я попросил Леночку отвести тебя в лагерь: там всего-то метров триста по широкой тропе, потому что ужасно хотел Иру.

Ты долго не соглашалась, но, наконец, пошла, а через минуту в конце соснового коридора раздался твой рёв и Леночка объяснила, что ты совсем не слушаешься, хотя лошадей давно нет.

Вечером был сильный дождь с грозой, но ты не боялась, а наоборот хохотала, потому что я лежал на койке и ты топталась у меня по животу.

Кому-то весело, а кому и больно — в три года ты была увесистым ребёнком, но Ира прикрикнула, чтобы терпел своё дитятко.

Я ещё немного потерпел, а потом еле-еле тебя уговорил, что хватит уже.

Это было хорошее лето...


стрелка вверхвверх-скок