автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ против течения

И я пошёл по дну котлована в далёкий его конец, чтобы выйти по спуску для КАМАЗов и поехать на работу, а в конце дня сойти с «чаечки» у автовокзала, купить билет и вбежать, размахивая им, в уже зафырчавший автобус:

- У меня билет! У меня билет!

Потому что Ира мне рассказала про свою загородную поездку в Заячьи Сосны, чтобы блюсти мне верность несмотря на шампанское в бардачке.

Потому что — что мне ещё остаётся?

Так я поехал в Ромны...

В Ромнах было совсем темно и холодно, но я нашёл гостиницу.

Дежурная не знала куда определить постояльца с тощим целлофаном в руках и выделила мне четырёхместный номер одному. Хотя могла бы присоединить к тем двум командировочным, что пришли следом за мной, с того же автобуса.

Номер оказался комнатой-пеналом на четверых, пустым и свежепокрашенным поверх двадцати предыдущих ремонтов. На спинках коек висели толстые махровые полотенца и радио на стене пело романсы про утро холодное, утро седое.

Делать мне было нечего, я выключил радио и свет, лёг и смотрел в темноту, пока не уснул...

Утро, вопреки прогнозу романсов, оказалось солнечным и ярким и я быстро нашёл психбольницу.

Целлофан я оставил на снегу газона под большим деревом и вошёл в распахнутые ворота без поклажи, не пряча свободных рук.

Когда сторожа поняли, что я никого не навещаю, а хочу сам тут остаться, меня отвели в небольшой кабинет.

Молодой человек, похожий на лейтенанта милиции, но в белом халате, спросил зачем я пришёл.

- Мне нужна справка, что я не сумаcшедший.

Я прекрасно сознавал, что этими словами полностью сжигаю все корабли за собой и теперь меня точно прикроют.

- А кто говорит, что вы сумасшедший?

- Ну, в трамвае...

Он оживился и начал выспрашивать какую мне желательно печать на справку — круглую, или треугольную?

- Это неважно, лишь бы с подписью.

Тогда он вызвал молодую врачиху и пожилую нянечку, чтобы меня отвели в душ, а потом в пятое отделение.

Перед душем нянечка парикмахерской машинкой состригла мне наголо волосы в паху.

Я стеснялся, но не противился — в чужой монастырь со своим уставом не лезут.

После душа врачиха взяла у меня интервью. Для закрепления успеха, я прогнал пару дур; она только ахала и торопливо строчила в толстой тетради.

Когда мы вышли во двор, я сказал, что оставил целлофан за воротами. Нянечка отказывалась верить, но сходила и с изумлением принесла пакет.

(...а чему было удивляться? У кого хватит духу стянуть целлофан поставленный, как приманка, у ворот областной психбольницы?..)

Врачиха его проверила и позволила взять с собой вместе с его содержимым: тетрадка, ручка и книга на английском языке, с женским лицом на всю обложку...

Пятое отделение ромненской психбольницы находилось на высоте третьего этажа, а строилось оно по пректам сталинских времён, поэтому и лестничные марши там монтировались не впритык, а образуя колодец в лестничной клетке. Поперёк колодца была натянута железная сетка — на случай, если кто-то вздумает убиться, чтоб его постигла неудача.

Заканчивалась лестница широкой площадкой перед запертой дверью с парой деревянных скамей по бокам.

За дверью, как и положено, тянулся коридор.

Начавшись вертикально зарешечённым окном и кабинетом с табличкой «главврач», он уходил вправо к далёкой глухой стене снабжённой краном и раковиной.

Прямоугольные входы в палаты, по обе стороны коридора, сперва казались пещерами из-за отсутствия дверей.

Свет внешнего мира проникал в них через решётку и стёкла окон и только после этого достигал коридора; так что в пасмурную погоду приходится включать электрические лампочки в его потолке.

Но эти включённые лампочки скорее подчёркивали, чем разгоняли сумрак.

На полдороге к дальней стене, одной палаты не хватало и вместо неё коридор превращался в небольшой холл с двумя зарешечёнными окнами.

В углу рядом с правым окном стояло высокое трюмо, а в перегородке возвращающейся от окна к коридору имелась белая дверь с табличкой «манипуляционный кабинет».

Левое окно было загорожено высоким ящиком, на котором стоял выключенный телевизор, а под ним, вплотную к перегородке, госпитальная кушетка и ещё одна белая дверь — «старшая медсестра», точнёхонько напротив «манипуляционного кабинета».

Квадратики коричневато тёмной керамической плитки в полу коридора своей гаммой ничуть не нарушали общую сумеречность и были крайне чисты: привилегированные больные намывали их её дважды в день мокрыми тряпками на швабрах...

Для начала, чтоб выяснить насколько я опасен, меня поместили в палату наблюдения напротив холла.

В коридоре, рядом с бездверным входом в палату, на обтянутом коричневым дерматином стуле, из-под которого поблёскивали тонкие трубконожки, сидел пожилой, но крепкий мужик в белом халате и белой шапочке — медбрат.

Одно его ухо было обращено в палату, а лицо направлено вдоль коридора с редкими прохожими в пижамах и ещё одним медбратом, что маячил у дальних палат на таком же точно стуле и о чём-то беседовал там с молодым человеком в пижаме и сапогах, который сидел перед ним на корточках, свесив руки поверх колен.

Пожилой медбрат завёл меня в палату и бряцнул своей связкой ключей по спинке первой от входа койки, где лежал белобрысый хлопец в ярко-красной пижаме и сосредоточенно мастурбировал под простынёй.

Из угла напротив грянул театрально сатанинский хохот, но тут же осёкся.

Медбрат высмотрел мне свободную койку, третью от окна, и я смиренно лёг...

Между мной и окном лежал, зябко укутавшись в синий халат, молодой человек с обритой головой и безотрывно вглядывался в потолок.

Вскоре он повернул ко мне внимательный взгляд из синеватых кругов под глазами и спросил не зовут ли моего брата Сашей и есть ли у меня сестра.

Затем он стиснул голову в ладонях и стал рассказывать, что учился в техникуме с ними, но однажды вечером отец послал его собрать коров, когда на Подлипное наполз серый, мохнатый от мороза туман и простудил его голову без шапки, которая с тех пор так вот и болит. когда на Подлипное наполз мохнатый от мороза серый туман и простудил его голову без шапки, которая с тех пор так вот и болит.

Краткими окриками он шуганул одного-двух сопалатников, что подходили к спинке моей койки с неразборчиво прибабахнутыми вопросами, потом сказал, что его тоже зовут Саша, отвернулся и уснул.

Сопалатники начали приставать к белобрысому, чтоб он спел и тот визгливо завёл свежий хит:

Спасите, спасите, спасите разбитое сердце моё,
Найдите, найдите, найдите, найдите, найдите её...

Через два часа, убедившись, что я не буйствую, медсестра вызвала меня в коридор и отвела в девятую палату, поближе к кабинету с табличкой «главврач».

Девятая смотрелась намного уютнее — всего пять коек; только белый столик в углу у входа малость загораживал дверной проём; впрочем, когда двери нет это не слишком-то мешает.

А зоосадные вопли из соседних палат вскоре тоже становятся привычными звуками и уже не заставляют внутренне вздрагивать...

Вечером в коридоре раздался крик «на кухню!» и к выходу прошла группа привилегированных во главе с медбратом.

Через полчаса они вернулись и торопливо прошагали обратно, ускоряемые тяжестью двух котлов-термосов с завинченными крышками. Ещё через несколько минут из конца коридора донеслось:

- Рабочие, на ужин!

В столовую всегда первым делом звали рабочих, которые после завтрака и обеда куда-то уходили и вместо пижам были одеты в чёрные спецовки.

Потом кричали:

- Вторая смена, на ужин!

И, в последнюю очередь:

- Третья смена, на ужин!

В самом конце левой стены коридора находились три запертые двери: в душ, в раздатку и в столовую. Табличек на них не было, но все знали где что.

В комнате душа никто никогда не мылся, там стояли вёдра и швабры для мытья полов, которые оттуда брались под надзором медбрата, однако, несмотря на контроль, один больной ухитрился там повеситься.

Правда, только со второй попытки...


стрелка вверхвверх-скок