автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ против течения

Да, я сидел на широком бетонном двуступенчатом крыльце двухэтажного административно-бытового корпуса.

Да, это была забастовка, потому что в десять утра, вместо того, чтобы звенеть кельмой и мантулить кирпич на кирпич, я переоделся в вагончике На Семи Ветрах и припёрся на базу.

Да, забастовка была сидячей и, чтобы сидеть было удобнее, я взял деревянный стул из сторожки на проходной и притащил его на крыльцо административно-бытового корпуса...

Шёл классически летний день, в синем небе над производственным корпусом неподвижно висел громадный клуб одиночного плотно-белого облака. По высокой железнодорожной насыпи позади растворного узла с торопливым перестуком пролетали скорые поезда, увесисто погромыхивали составы товарняков.

Шёл трудовой день и только я ничего не делал, а парился в этой рубашке из голубого ацетатного шёлка — он такая же хрень, как и нейлон, просто чуть мягче.

Я сидел сбоку от входа, чтобы не загораживать дорогу изредка проходящим работникам СМП-615.

Двум слесарям, мужьям Лиды и Виты из нашей бригады, когда те спросили, чё это я тут, а не на работе, я без объяснений указал на доску трудовых показателей за месяц с покрытием из коричневого линолеума, поставленную на том же крыльце, но с другой стороны от входа.

А главный механик и сам догадался прочитать.

Вообще-то, эта доска пожизненно висела в вестибюле, рядом с окошечком кассы, храня девственную чистоту своего линолеума, хотя на её рамочке сверху лежал кусок мела.

Сегодня пробил её звёздный час и вот она тут — покрытая напыщенным почерком, по которому без всякой графологии можно распознать графомана:

Наш профсоюзный босс — лгун!
Слаушевского — к ногтю!

Я знаю, что случись такое где-нибудь в Англии, возле этой доски уже сфотографировались бы молодые представители от обеих фракций партии лейбористов, а репортёры всё той же Morning Star уже брали бы у меня интервью — за что такая нетерпимость к профсоюзному лидеру?

До сегодняшнего утра я тоже питал к нему только симпатии.

У бригадира плотников, Анатолия Слаушевского, приятная внешность под стрижкой молочно-седых волос. В Голливуде он запросто сделал бы карьеру снимаясь в роли благородного шерифа во всевозможных вестернах.

Но и у нас благородный вид в цене и Слаушевского год за годом избирали в председатели профкома СМП-615. Эта должность, считай что, не оплачивается, так что и он из тех, кто живёт на одну зарплату.

Как и все.

И он думал, что я его пойму, как все, когда он мне в то утро сказал на объекте:

- Не будет дела.

- Как не будет?

- А вот так — не будет дела.

Разве мог он предположить, что его за это белым по коричневому обзовут «боссом» и потребуют ногтевой расправы?

Симпатии — вещь недолговечная. Месяц назад я его обнять был готов, когда он мне сказал про путёвку в пионерлагерь «Артек».

Конечно — хочу! Всё своё пионерское детство я мечтал побывать в солнечном «Артеке» на побережье Крыма. Теперь, понятное дело, по возрасту я уже не вписываюсь, но Леночка будет рада поехать на Чёрное море.

На самом деле, Леночка немного испугалась и начала спрашивать бабушку, но та сказала, что «Артек» — это очень хорошо. И Леночка уже прошла всех врачей медицинской комиссии из детской поликлиники, и даже выбрала какой возьмёт с собою чемодан с вещами для «Артека».

- Не будет дела.

Месяц назад Слаушевский ещё не знал, что кто-то ещё догадается, что «Артек» — это хорошо, потому-то и предложил путёвку мне, за счёт профсоюза.

И не важно, что догадливый из другой организации, и не важно кто из начальства СМП-615 сболтнул тому другому про эту путёвку; в любом случае, тамошняя его должность повыше, чем у каменщика.

- Не будет дела.

Если живёшь на одну зарплату — должен быть понятливым.

Как все.

Пришмыгни носом, почеши в затылке, выматерись, наконец, и иди паши дальше.

Зачем на Слаушевского бочку катить? Он тоже — как все.

Мне известно, как всё это обернулось бы в Англии, но я не знаю что будет дальше здесь. Поэтому у меня роль созерцателя в ацетатных шелках — только вот придётся расстегнуть пару пуговиц, а то слишком жарко...

Из-за бело-кирпичного угла административно-бытового корпуса по дорожному покрытию из мягчайше мельчайшей пыли медленно въехала белая «волга», сделала круг разворота и остановилась возле крыльца — носом туда, откуда приехала.

Водитель вышел, оставив на заднем сиденьи двух пассажиров, взошёл на крыльцо, ознакомился с двумя строками на линолеумной доске месячных трудовых показателей и, не взглянув на меня, прошёл внутрь.

Он быстро вернулся, сел в машину; а те двое здоровяков вышли из неё и подошли ко мне.

- Пойдём.

- Куда?

- Там узнаешь.

Неудобно разговаривать задирая голову в обе стороны. Я встал и положил руку на спинку стула:

- Ну, хоть стул отнесу.

- Без тебя уберут.

И каждый из них уже ухватил двумя руками мой бицепс — кому за какой ближе.

Аккуратно и медленно, они повели меня к «волге».

Вдалеке, в тени распахнутого входа в производственный корпус — наблюдающая группа из двух слесарей и одного сварщика.

Картина Репина «Арест пропагандиста».

Архангел слева, видя моё непротивленство, ослабил хватку; он уже, типа, просто гуляет держа меня под руку.

Я кричу водителю:

- Этот левый сачкует!

Хватки уравновешиваются и мы втроём садимся на заднее сиденье; я в центре, как король на именинах.

Пока Свайциха открывала ворота проходной — первый раз в жизни запертые в дневное время — я покричал ей, чтоб забрала с крыльца стул, взятый мною отсюда.

И меня повезли в Конотоп.

После какой-то ещё проходной мне сказали пересесть в УАЗик с глухими стенками фургона, туда же поднялся один сопровождающий и УАЗик тронулся.

Вскоре мы опять остановились. Через окошко в кабину водителя и его лобовое стекло виднелись тополя возле Городского Медицинского Центра.

Мы долго ждали, потом задняя дверь распахнулась. На тротуаре стоял психиатр Тарасенко.

- Да, это — он.

После этих его слов дверь снова захлопнулась и меня повезли в Ромны.

Без какой-либо добровольности с моей стороны...

То, как ты выглядишь, напрямую зависит от того насколько хорошо относится к тебе зеркало, в которое смотришься.

Я не раз замечал это; в одном — я шикарен! В другом: и этот упырь — я?!

Самое влюблённое в меня зеркало стояло в трюмо пятого отделения областной психиатрической больницы в городе Ромны.

Оно мне показало насколько, всё-таки, я красивый мужчина. Причём без всякой кинематографической слащавости — красив.

В те три месяца в Одессе я смахивал на актёра Конкина, или его под меня загримировали для съёмок в «Место встречи изменить нельзя», не суть важно; главное, что тут, из этого трюмо, на меня смотрел, непривычный для стереотипных эталонов, красавец кисти Тициана.

Красная пижама с жёлтенькими полосками; шатен с мягкими, чуть подсветлёнными солнцем волосами, но главное достоинство — цвет глаз.

Небывалый цвет, невиданный — цвет плавящегося мёда.

И пусть капитан Писак, составляя мой словесный портрет перед строем первой роты говорил:

- Вы на глаза ему гляньте! Глаза-то — рысьи!

Но нет, капитан, трюмо врать не станет — хорош!

Жаль, что кроме меня никто не видит.

В холле пусто, и в отделении тихо; десяток больных в палате наблюдения, а остальные весь световой день — с перерывом на обед — проводят на Площадке.

Ведь это ж — лето!.


стрелка вверхвверх-скок