автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ против течения

Я достал из портфеля листок в клеточку с объяснением в профком на что потрачены 3 руб. при посещении больного.

(...моей очередной общественной должностью было посещение в больницах работников СМП-615 и вручение им передачи от профсоюзного комитета.

Ходил я всегда один, но под бумагой на сумму в 3 руб. требовались три подписи — деньги немалые...)

Я положил листок на бок одного из 1,5-метровых бетонных колец рядом с подъездом и они расписались.

- Ну, шо?- спросил Гриня.- Переодеваешься?

Я всегда был против рабочих суббот, но что мне ещё оставалось делать?

Переодевшись в вагончике, я взял лопату и пошёл, вместо Веры Шараповой, чистить кузов самосвала, который только что привёз раствор.

Она давно подметила, что так я лечусь от ревности...

В редеющей на рассвете темноте, со стороны авиагородка показался первый автобус и отвёз меня на вокзал...

Долго лежать в одной позе — трудно, хочется перевернуться. Но я не позволял себе лишнего, потому что мне нужно стать как можно неприметнее, а всякое движение выдаёт.

Я должен слиться с дном безграничного и безмерно пустого мира. На дне нужно быть обтекаемым, чтобы ничто не цеплялось, и катилось мимо и — дальше.

Но до чего же она бескрайняя — эта пустота!..

(...нет более страшного проклятия, чем «чтоб тебе пусто было!»; цель любых утрат и потерь в том, чтоб заставить тебя ощутить пустоту — чтобы тебе было пусто...

Любовь приходит как защитная реакция на пустопорожнее повторение витков жизни возвращающихся на круги своя, где что было, то и будет, в одной и той же неизменной пустоте...

Она приходит от безысходности, когда не знаешь как распорядиться случайным и напрасным даром — своей жизнью, не находишь средств убить отмерянную тебе вечность.

Она приходит снять проблемы, дать жизни смысл — служение; показать цель — служение.

Любовь — добровольное рабство и ревностное служение предмету любви: двуногому млекопитающему, или коллекции марок, или ...ну, неважно... кому как повезёт...

Но вот оковы разбиты, тебе сказано: убирайся! Ты свободен!

И ты оказываешься в пустоте, где нет ни цели, ни смысла, где надо просто жить — как кристалл, как трава, как дождевой червяк.

Мы не рабы, рабы не мы...

Нет! Я хочу обратно! Туда, где любовь.

Она избавит от жути видеть эту пустоту, подарит смысл суете сует. Она станет тем, кто всё за нас решит! Я буду лишь покорно исполнять приказы!

Любовь — песок, чтобы пугливо зарывать и прятать свои страусиные головы.

Будь ты проклята, любовь! Как же без тебя пусто!..)

Выжить в пустоте задача не из лёгких.

Конечно, выбор всегда есть.

Зачем выживать, если можно укромно прекратить мучения?

Однако, с мыслью о самоубийстве я в жизни не игрался даже гипотетически.

Не так запрограммирован.

Ну, а раз выбора нет — вынужден решать задачу.

Решение тоже одно — систематичность. Ничем иным пустоту не одолеть.

Систематически глушить водку, или систематически бегать трусцой — не так уж и важно, главное — повторение определённого цикла.

И тут у меня уже имелись определённые наработки, способные послужить опорой барахтанью в пустоте.

Пятидневная рабочая неделя — раз.

Участие в общественной жизни СМП-615 — два.

Посещения Нежина для интеллектуального общения с Жомниром с периодичностью в два-три месяца...

Любой системе, чтобы она работала, нужны пряники вознаграждающие вертящегося в ней винтика за успешное прохождение замкнутого круга и стимулирующие его верчение в таком же точно круге следующем.

По четвергам я ходил в баню с двумя заходами в парную.

Веники и мыло продавались в кассе на первом этаже; получив еженедельное удовольствие я оставлял их на крытых серым мрамором столах в помывочном зале, унося с собой лишь сетку с грязным бельём.

По пути из бани к месту жительства, я выпивал две бутылки пива «Жигулёвское» и покупал в киоске на Миру газету Morning Star для чтения со словарём до следующего четверга.

По понедельникам у меня была стирка в тазу на дворовой лавочке; зимой она проводилась в пристроенной к сараю летней комнате.

День глажки зависел от погодных условий вокруг бельевой верёвки, которая была натянута уже от крыльца к сараю, а не к калитке.

Лучше поздно, чем никогда.

Выходные заполнять труднее, но раз в месяц в кинотеатре «Мир» показывали очередной боевик Бельмондо, или комедию Жана Ришара.

Летние воскресенья вообще проблем не представляли, я проводил их на Сейму, лёжа на розовом одеяльце с красными кругами для укутывания младенцев, оно же, по будням, служило подкладкой при глажке.

Одеяльце, что осталось после одного из твоих гостеваний на Декабристов 13, было коротковатым — ноги оставались на песке, но какая разница?

Трижды за день я выплывал за буйки, где кончаются визжащие купающиеся, ложился на спину и, широко раскинув руки, произносил самодельную ритуальную фразу:

O, water, run into each corner of mine! We be of one blood, thou and me!

(...для составления этой фразы мне пришлось привлечь в соавторы Фицджеральда и Киплинга, но они не заметили мой плагиат...)

Затем я плыл обратно к визгам и брызгам, выходил на берег и ворочался под солнцем на покрывальце, вперемешку с чтением Morning Star без словаря — просто подчёркивал слова, которые после надо будет выписать в тетрадку.

В обед я уходил с пляжа на Хутор Таранский, в его магазин — обычную хату под соломенной крышей, но с толстой железной полосой поперёк двери и висячим замком.

Завмаг, кряжистая баба, которая гордилась тем, что побывала даже и на Сахалине, отпирала его всего на один час.

Когда она с грохотом снимала замок и полосу, за дверью открывалась комната с парой пыльных окон, с прилавком вдоль трёх стен и широкими полками на них, позади прилавка.

Я систематически покупал одну банку консервов, пачку печенья и бутылку лимонада.

Вскрыв обед одóлженной у продавщицы открывалкой, я выносил его на совершенно пустую улицу из четырёх хат и глубоченного песка прожаренного солнцем, чтоб сесть под деревом на толстую, малость надтреснутую доску могучей лавки посеревшей от многих лет круговорота времён года вокруг неё.

Ассортимент на полках магазина не менялся. Покупая «Завтрак туриста», я видел, что в следующее воскресенье у меня на обед «Килька в томатном соусе», а ещё через неделю «Икра кабачковая».

Банка с наклейкой «Аджика» вселяла неясные опасения, но до неё ещё целый месяц.

Где-то я слышал про её обжигающую горечь, так, может, скомбинировать с маленькой баночкой вишнёвого варенья со следующей полки? Будет комплексный обед.

Алюминиевую ложку я протирал обёрткой от печенья и прятал с обратной стороны хаты под соломенную стреху над глухой стеной; как кулацкий обрез.

Такая «Dolche Vita» не снилась и Марчелло Мастрояни...

Как раз в той хате я купил подарок на твой день рожденья.

На полках было всего две куколки — девочка и обезьянка, с пищалкой в резиновой спине каждой из них — издавать звуки, когда надавят.

Два мотоциклиста в плавках, что умудрились одолеть глубокий песок дороги, советовали мне купить обезьянку, но я взял девочку, как и собирался; в разноцветном, тоже резиновом платье до колен.

Подарок можно было бы купить и в Универмаге, но там игрушки все пластмассовые.

К тому же я хотел подарить что-то из этой зачарованной хаты с прохладной тенью посреди летнего зноя...


стрелка вверхвверх-скок