автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ против течения

Когда на экспериментальном участке ремонтного цеха завода КПВРЗ мы, в конце рабочего дня, дожидались пока истекут самые тягучие последние полчаса и, опёршись спиной о тиски, болтали о том, о сём, а вобщем-то ни о чём, то некоторые молодые слесаря говорили, что неплохо бы опять попасть на службу в армию, но только вот теперь, когда уже знаешь что к чему; ну, и не на полные два года, а скажем, недели нá две, или, там, на месяц.

Мне, тогдашнему допризывнику, такие разговоры казались неубедительными, а теперь соглашусь — одно и то же явление выглядит по-разному; на первый взгляд округлённо недоумевающими глазами оно выглядит таким, а когда смотришь на него же с высоты накопленного опыта, то, довольно-таки, эдаким.

А один месяц — это фигня. В дурдом не закрывают меньше, чем на сорок пять дней.

Сорок пять дней — это половина сезона; половина лета, половина весны, или когда уж там тебя прихватят.

Как завсегдатай пятого отделения, я уже знал эти и некоторые другие нюансы, однако, летом тут ещё не бывал.

На меня, как на примелькавшегося рецидивиста, уже не стали тратить дорогостоящее средство инсулин. На этот раз меня тут не лечили — меня наказывали аминазином.

Три экзекуции в день умножить на сорок пять.

Я знал во что они превратят мой зад через полсезона.

И, как более дешёвого больного, меня поместили в более обширную палату — номер восемь.

Чем больше больных ночует вокруг, тем больше шансов пробудиться ночью от их воплей, или стать свидетелем разборок под светом неумолимо неугасимых ламп.

(...у всякого лета имеются свои минусы и, в первую очередь — наплыв.

Любой житель любого курортного города согласится — как понаедут, то уровень жизни резко падает...)

Летом пятое отделение обслуживало, в среднем, на сорок больных больше, чем в остальные сезоны. Чтобы всем хватало где спать, в восьмой, например, палате на двух поставленных бок о бок койках укладывались от трёх до четырёх ночующих; кому как повезёт.

В те полсезона мне везло и так, и эдак.

Зато имелось громадное «зато!» — лето снимало проблему помытого, и потому запертого, туалета, ведь мы весь день проводили на Площадке.

Площадка — это квадрат 40 на 40 метров.

Три стороны его периметра, включая ту, где входная калитка, состояли из толстых серых некрашеных досок, вертикально прибитых одна рядом с другой, высотою 2,2 м.

Четвёртую сторону обтягивала крупная железная сетка, на высоту в 2 метра от земли.

Вдоль части забора лежащей в основании квадрата стоял тридцатиметровый навес — двускатная крыша из ржавой жести с опорой на столбики из красного кирпича.

Под навесом грудился высокий навал поломанных железных коек, а у его подножия две пока ещё живые, на каждой из которых валялось суконное одеяло, чтоб на него, по очереди, животом вниз, ложились больные, когда сверху принесут шприцы дневных уколов.

Пара полуржавых стульев, под изодранным в клочья дерматином, были приткнуты, для страховки, в кирпичные столбики опор — они для медбратьев.

В дальнем конце навеса, ближе к сетке, стояли две-три переносные фанерные скамеечки с неудобными, как у школьных парт, спинками.

У противоположного забора, являвшегося вершиною квадрата, три толстые доски приколоченные поверх вкопанных в землю обрезков бревна образовывали пунктир из трёх последовательных лавок.

Точно такие же места для сидения были оборудованы вдоль третьего забора — левой стороны квадрата, в которой входная калитка.

Возле четвёртой стороны — железной сетки — сидеть было не на чем, зато неподалёку от неё, в правом верхнем углу Площадки, стоял туалет типа «сортир» — будка из трёх ржавых стенок и такого же куска жести на крыше.

Дверь в нём отсутствовала для удобства надзирающих медбратьев, чтобы больные не кончали там с собой и не позволяли бы себе лишнего.

Покрытием Площадки служил плотный грунт с примесью глины и слоем вытоптанной из него пыли.

И всё?

Нет!

Есть ещё целых два «зато!» — зелень нетоптанной полоски травы по ту сторону сетки и — летнее небо с белыми облаками поверх всех и вся...

Солнце всходило из-за высокой крыши пятого отделения и отброшенная крышей тень начинала неприметное возвратно-поступательное движение от железной сетки к противоположному забору из досок.

Пока нас водили на обед, тень переваливала через забор и мы её уже не заставали, а солнце всё так же неуклонно двигалось дальше — к стройке одноэтажного корпуса, метров за шесть от железной сетки, и ещё дальше, пока не скроется совсем, а чётко очерченная вечерняя тень начнёт всползать на стену пятого отделения, аж до самой крыши, где и смешается с густыми сумерками, а значит скоро поведут в отделение на ужин и ночёвку.

После того, конечно, как все мы вымоем ноги на площадке первого этажа.

Все 120 человек, по очереди, друг за другом, вступят в один и тот же жестяный таз, на выходе из которого пара полудурков, преклонив колени, будут отирать всем ноги, по очереди, одной и той же парой вафельных полотенец.

В этом чувствовалось что-то библейское...

Знакомых лиц я встретил штук десять.

Цыба в первый же вечер поспешно подошёл по коридору, мельком взглянул и отвернулся:

- Э! Уже не тот!

И больше он не пожелал со мной общаться.

Саша, который знал моего брата Сашу, так и оставался с обритой головой, но постоянно спал.

Когда мы утром с радостными воплями вливались сквозь калитку на Площадку, он враз заваливался на койку для уколов и лишь к середине дня сонно уделял часть её для укладки, по очереди, на живот, тех, на кого принесены шприцы для экзекуции.

С приходом на Площадку первые час-полтора, покуда солнце не выжарит прохладу утра, я валялся на одной из лавок у дальнего от навеса забора.

Позади него находилась Площадка четвёртого отделения, где визг и вой ничем не уступал нашему.

Иногда у меня над головой возникал кто-то из слегка прибабахнутых и начинал бухтеть, что несправедливо занимать одному столько места.

Приходилось спускать ноги и садиться, потому что я не мог послать его на три лавки у забора с калиткой — там территория достигших полного освобождения, гимнософистов.

Они общались воплями, варясь в собственном соку свободной жизни, не замечая, что многажды сожжённая солнцем кожа их голых тел потрескалась до крови.

Вот лидер сообщества, в котором никому ни до кого нет дела, наскучив монотонностью своего качанья взад-вперёд в сидячей позе, с криком Тарзана срывается на пару метров вглубь Площадки, чтобы вернуться вспять, на лавку, и качаться дальше.

Попутно он одним пинком заваливает такого же керамически обожжённого философа, сидящего на корточках, чтоб ближе быть к земле и чертить в пыли пальцем, цепляясь локтем за свои же яйца.

- Noli turbare circulos meos!.

В другой раз он одним ударом сшибёт с лавки голого соседа, но тот даже не заметит этого, сосредоточенно покручивая в руке невесть откуда взявшийся кусочек надломленного прутика в шестнадцать сантиметров.

Медбратья не вмешивались в течение событий на лавках самоуглубившихся, покуда вой и визг на их свободных территориях не начнёт зашкаливать. Тогда, с помощью кого-нибудь из чокнутых, или полудурков, они выдёргивали чересчур разбушевавшегося с лавок, чтоб зафиксировать, распятым, на второй койке под навесом.

Жара и меня под него загоняла, и я садился на одну из фанерных скамеечек, которые все игнорировали из-за их неудобства.

Действительно, высидеть целый день на одной плоскости крайне трудно — под вечер не знаешь на какую ягодицу перевалиться.

Сама же Площадка пребывала в постоянном движении: туда-сюда, кругами — куда? зачем?

У забора позади лавок, на которых я валялся утром, сменяются спины больных прикипевших к щелям между досками.

Одни, хихикая, подзывали других, кто-то дрочил сквозь карманы в штанах, потому что четвёртое отделение, находясь на одном с нами уровне умственного развития, всё-таки больные противоположного пола и среди них тоже имелись абсолютно свободные, в чём мать родила.

Это всего лишь моё предположения, потому что сам я к тому забору не подходил и видел всего одну.

Черноволосая, худая, лет за тридцать, она по пояс высунулась поверх забора и балетно заторможенным движением руки бросила большой цветок в пыль под топочущими ногами наших.

Полудурки затеяли свалку вокруг цветка, а её сдёрнули с той стороны обратно, но грудь была красивой формы...

Трижды в день, чтобы размять запухшие от уколов ягодицы, я покидал тень навеса и ходил по Площадке широкими кругами. При этом я наизусть воссоздавал в уме строчки «Романа в картинках», который зародился у меня ещё на воле, но окончательно оформился уже тут.

Общий объём романа не превышал одной страницы текста и мне было важно не утерять ни единой запятой и не допустить подмены слов в предложениях, ведь ни карандаша, ни бумаги на этот раз у меня с собой не было.

Однажды, чересчур углубившись в пунктуацию ненаписанных строк, я переступил невидимую черту вдоль лавок абсолютно свободных и два-три удара по корпусу и в голову вернули меня в окружающую действительность...


стрелка вверхвверх-скок