автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ против течения

Отношения с другими больными у меня были ровными — я и тут оставался отщепенцем.

Тем, кто отщипнулись совсем запредельно, до меня, конечно, дела не было, а которые соображали, по мере возможностей, те уважали ради сочувствия, что мне колют инсулин.

Только молодой хлопец, Подрез, какое-то время передо мною лебезил непонятно с чего, а потом в очереди в столовую ударил в живот, непонятно зачем.

Минут через пять Бельтюков в той же очереди сделал Подрезу захват да так и удерживал.

Он мне даже и взглядом ничего не намекал, но тут и без рекламы ясно — Подрез прификсирован затем, чтоб я врезал от души куда захочется.

Но я не стал — бить душевнобольных жалко, хоть и живот болит...

Куда более ощутимый удар нанесла пропажа книги на английском, когда на белом столе у входа в палату осталась лишь одинокая тетрадь с оконченным уже переводом.

Я очень расстроился, ведь эту книгу дал мне Жомнир, одолжив её у другой преподавательницы с кафедры английского языка — улыбчивой Нонны.

Но когда, в таком встревоженном состоянии, я обратился к заведующей, она с непонятным безразличием сказала, что никуда эта книга не денется. И оказалась права.

Через три дня больные вернули мне её, отобрав у полуотщипнутого похитителя из седьмой палаты. Дольше он не смог её утаивать.

(...я его понимаю, в Советской Союзе не умели делать такие глянцевые мягкие обложки на книгах, а тут женщина в цвете, крупным планом, на фоне пятого отделения...

Кто бы удержался?..)

Он её ни капли не помял, только на обратной стороне обложки лёгкими прикосновениями карандаша излил своё обожание.

Слегка напоминало набросок коры головного мозга. Или нежные клубы дыма.

А может формулы какого-то научного языка из запредельного будущего.

Только я с этим уже завязал...

Больные все очень разные, по кому-то сразу скажешь, что чокнутый — он и внешностью показывает сдвиг сознания; а по другому и не подумал бы.

Вобщем, всякие бывают.

Есть общительные, как тот брюнет толстяк, который на кушетке в холле начал мне исповедоваться, что кого-то там убил; всегда жизнерадостный такой, а тут вдруг мрачнее тучи.

Может и врал — убийц во втором отделении держали, где медбратья вообще звери.

Есть лгуны — у него на руке татуировка «Коля»: а он тебе доказывает, что его зовут Петя, да ещё и обижается при этом.

Цыба поразил меня своей эрудицией — начал рассказывать про неудачные попытки Хемингуэя, пока тому дошло, что пистолетом надёжнее.

А до этого я Цыбу за полностью «того» держал.

Один, с виду нормальный, до того деликатным оказался — очень расстраивался, когда услышит, что мы все всегда в дурдоме.

Пожизненно.

Что тут дурдом, что там дурдом.

- Нет, не говорите так, здесь, всё-таки, психбольница.

А мужик, которого я долго считал глухонемым, оказался очень даже любознательным; просто он вопросы долго готовил.

Месяц потребовалось, чтобы он, отмолчавшись, подошёл ко мне с глазу на глаз и спросил за самое за наболевшее:

- А твоя жена была целомудренной?

Во-первых, глухонемым такие слова неизвестны, а во-вторых, я ей в уши не заглядывал, как говорил Рабентус.

А немой, как услыхал такое — плакать начал; сам снова молчит, а слёзы капают.

В целом — довольно смурной дурдом...

А ещё больные всё-всё знают; за четыре дня предупредили, что в пятницу меня позовут на комиссию, решать будут: выпустить меня, или лечить дальше.

На комиссии сидел главврач психушки, заведующая и медсестра. Я очень боялся сказать что-нибудь не так и торопливо со всеми во всём соглашался:

- Да-да, конечно, да.

Заведующая сказала, что меня будут готовить на выписку, но не выпустят пока родственники не заберут.

Как же я испугался, что в субботу никто не приедет!

Ведь уже была одна такая — ждал, да так и не дождался.

Целый вечер я насилу сдерживал себя, чтоб не расплакаться.

Буквально давил рыдание в горле — ещё неделю уколов я не выдержу.

И утром всё время хотелось плакать, пока в коридоре не крикнули, что ко мне посетители.

Мои родители приехали вдвоём и нас позвали в кабинет заведующей.

Она сказала, что на воле мне надо продолжать лечение таблетками аминазина.

Моя мать очень её благодарила, а отец достал из кармана куртки деньги и отдал моей матери. Она подошла к заведующей и положила деньги в карман её белого халата, но та даже и не заметила.

(...как потом выяснилось, сумма составляла сорок рублей — дневной заработок бригады каменщиков из 6 человек.

В тот день на выписку пошли трое, значит она за одно утро заработала мою месячную зарплату.

Как говорят в Конотопе — кто на что учился...)

В автобусе из Ромнов в Конотоп моя мать осторожно мне сообщила, что мои вещи перевезены с квартиры напротив Нежинского магазина обратно на Декабристов.

Меня огорчила эта новость, но противиться не нашлось сил...

Поначалу наша бригада встретила меня с осторожностью, как человека вернувшегося из Ромнов. Однако, на стройке подобные отношения быстро сглаживаются — до конца дня никого лопатой не вмандячил, с этажа не выпрыгнул: значит — как все.

Правда, Лида заметила как я прикорнул к поддону с кирпичом и задремал на солнышке, пока раствор не подвезли — такого раньше не случалось.

И Григорий сказал Грине, что я уже не тот стал и в доказательство отвёл его на лестничную площадку, где над нишей для ящика электросчётчиков я неправильно положил перемычку — один край на пять сантиметров ниже другого.

Гриня сказал, что и так поедят, всё равно за ящиком не будет видно.

Пришлось в обеденный перерыв переделывать, а раньше я бы не допустил такого.

Ну, а в целом, я стал намного покладистей.

Единственное, в чём лечение не дало результатов, что я так и не снизошёл опускаться на четыре кости при выравнивании стены с уровнем панелей перекрытия.

Все это делали на четвереньках, оно так и удобней и безопаснее, а я хоть мучился, но ниже корточек не опускался.

Вита тоже иногда оставалась коленонепреклонной.

(...кое в чём так и не удаётся выбить из себя юного пионера: «лучше нахитнутся с пятого этажа, чем класть угол стоя на коленях»...)

Когда я поехал в Нежин, то следил за собой, чтоб держать глаза чуть прижмуренными, а то уж больно жуткий вид был: нижние веки обвисли, как будто меня принуждали долго смотреть документальный сериал про лагеря смерти, газовые камеры и крематории.

Как у Заводного Апельсина в журнале «Москва», где про него была большая статья, которую я читал в кочегарке стройбата.

Вскоре я заметил, что у меня стал наклёвываться второй подбородок и выбросил 200-граммовую баночку с назначенными мне таблетками аминазина в сливную яму на Декабристов 13.

Моя мать увидела её там и начала кричать, что пожалуется психиатру Тарасенко о моём нарушении предписаний заведующей пятым отделением.

- Мама, как ты не понимаешь? Эти таблетки делают меня ненормальным.

Я всегда гордился своей стройной поджаростью, хоть и сутуловат, и не хотел её утратить...


стрелка вверхвверх-скок