автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ против течения

Я не мог позволить этой действительности поломать мою систему выживания в пустоте.

Поэтому по воскресеньям я отправлялся на пляж.

Вытащив две фанерные скамеечки к железной сетке — подальше от свободных, я целый день принимал солнечные ванны, с перерывом на обед и когда крикнут подойти и получить свой шприц в задницу.

Так я лежал там целый день с закрытыми глазами под жарким солнцем, а окружающий шумовой фон в точности воссоздавал вопли и визги переполненного летнего пляжа.

При поступлении в пятое отделение, вместо трусов мне выдали длинные кальсоны с завязками, которые никак не получалось закатать выше колен. На пляже я их снимал, а свои чресла обматывал майкой.

В одно из воскресений дежурила заведующая и до глубины души вознегодовала на фривольность моего костюма:

- И это человек с высшим образованием!

Как она вычислила, что под майкой нет ничего кроме голого меня?

Ей помогла детская считалочка: если пижама под головой, а измазанные сукровицей кальсоны на спинке скамейки — что осталось на трубе покрытой гульфиком?

Через день после её оглашения о моём подмоченном вузом прошлом, ко мне подошёл Таратун, из новой волны больных.

Он пригласил меня к сотрудничеству в деле создания ядерной бомбы, где у них уже подобралась неплохая рабочая группа.

Я отказался под предлогом, что опять придётся расщеплять эти долбанные ядра — ну, их, не хочу!

Больше он не подходил...

Среди медбратьев тоже появились новенькие — один мужик невысокого роста с красивой шевелюрой из мелко кудрявых рыжих волос и перебитой правой ногой. Или она короче оказалась, но он сильно на неё припадал.

Другой — стройный черноволосый юноша в безукоризненно белом халате.

Он там единственный называл меня на «вы» и собирался поступать в какой-то медицинский институт в Ленинграде. А пока что делал мне уколы поверх спущенных штанов и кальсонов и сочувственно приговаривал, что просто места уже не осталось куда колоть — потому и кровит.

Однажды вечером, когда мы с гиканьем вернулись с Площадки, тот полусожжённый солнцем голый качок — весь потный и облипший пылью, прижался к двери «манипуляционный кабинет» в холле перед палатой наблюдения.

Юноша-медбрат, дабы не пачкать белоснежность своего халата, отогнал его прочь высокими пинками чёрных начищенных туфлей.

- Вы представляете? Теперь дверь придётся мыть.

Мне в тот момент показалось, что я понимаю качка-гимнософиста: прижаться истёрзанным зноем телом к такой чистой, источающей прохладу двери; пусть хоть и заперта...

У Герберта Уэльса есть роман «Когда спящий проснётся».

Спящий бритоголовый Саша проснулся на койке под навесом и произнёс, не открывая глаз:

- До чего смешная фамилия — Таратун.

Секунду спустя на Площадке раздались крики медбрата.

Я повернул голову: звякнув сеткой, Таратун преодолел её двухметровую высоту и — был таков.

Медбрат, припадая на правую ногу подбежал следом, но — куда ему! Даже и пытаться не стал.

Он отдал свой халат другому медбрату и ушёл. Вскоре появился медбрат ему на подмену.

Площадка пребывала в возбуждении до самого вечера, даже дрочить перестали.

Перед помывкой ног явился колченогий рыжий — довольный, как слон; он поймал этого падлу!

Мы поднялись в отделение и заглянули в шестую палату, где Таратун уже лежал на койке прификсированный и умиротворённый полученным уколом серы.

Он затягивался сигаретным дымом из бычка, который кто-то из полудурков держал перед его губами и негромко повествовал.

Он убежал на окраину города и затаился в кустах глубокого оврага; его никто не видел, там вообще и хат нет. Как этот рыжий падла его нашёл?

(...а меня снедáла грусть-тоска.

То есть, они там зациклились на своей шизофрении с монографиями, а тут открываются неоглядные горизонты непостижимых человеческих возможностей.

Как спящий Саша узнал о предстоящем побеге Таратуна за несколько секунд до его совершения?

Что привело рыжего в нужный овраг и именно к тому кусту, за которым скрывался беглец?.

На некоторые вопросы я так и не смогу узнать ответа.

Никогда...

А остальным до них и дела нет...)

Среди представителей новой волны, этот высокий озабоченно исхудалый черноволосый молодой человек выделялся нормальным выражением лица, но он легко возбуждался от слов.

Один раз он начал мне доказывать, что какие-то «эти» фашисты готовы идти по трупам для достижения чего им хочется. Я пожал плечами и сказал:

- Цель оправдывает средства.

А он решил, что это я оправдываю тех самых фашистов и очень вспылил, но сдержался и меня не ударил...

Он, кстати, тоже из строителей и его забрали прямо со стройки, в восемь часов вечера.

- У вас две смены?

- Нет, мы до пяти, просто зашёл посмотреть, спланировать свою работу на завтра.

Ну, дорогой! Ты после пяти пришёл на рабочее место?

Они правы — твоё место здесь...

Ах, да! На Площадке была ещё музыка!

Её делал больной баянист своим репертуаром из двух-трёх песен: «По Дону гуляет», «Ты — лягавый, я — блатной» и... кажется всё.

Их исполнение он начинал утром, с интервалом в один час, но тот всё укорачивался и к вечеру его номера катили уже подряд. Тем самым, он достиг совершенной виртуозности исполнения, которое вечером сопровождалось его пением, тоже без ошибок.

Этой парой песен баянист доводил Площадку до экстатично оргиастичного состояния, под вечер превращая нас в единый организм, где каждый орган делает что ему положено.

Кто хором подпевал, кто пускался в пляс; даже абсолютно свободные в их керамическом истресканном загаре начинали визжать как-то в такт.

Я видел пожилую медсестру, поддавшись порыву общего восторга, она тоже плясала и эйкала в кругу полудурков под жёлтой лампочкой в летних сумерках.

Такая эйфория накатывала не ежедневно, но накатывала.

Потом баяниста выписали — его сорокопятидневка истекла.

Два дня нам чего-то не хватало. Но вдруг после обеда, смущённо улыбаясь, он вновь появился в калитке, потому что утром одел галстук и пошёл в горисполком указывать им на их ошибки в руководстве городом Ромны...

Ваня Король был бы вполне нормальным, но фамилия довела его до мании величия и вот он среди нас, один из нас, однако, с замашками монарха.

Ему мало было четвёртого отделения за щелями в заборе, он был гурман. Людовик-Солнце.

Дождался, когда из строящейся одноэтажки за сеткой покажутся штукатурши в забрызганных спецовках, зашёл в сортир меж трёх жестяных стенок и, поглядывая сквозь щели в жести на баб в рабочем, размашисто гоняет ладонью по члену — туда-сюда — стоя в профиль к остальной Площадке.

И это пример для подданных?

По достижении стоявшей перед ним задачи, он опустошённой походкой покинул сортир.

Тем временем, одна из штукатурш взяла щётку для побелки, положила на крылечко строительного объекта и начала подрубать её край топором, типа, равняет, а может и в отместку.

Мужской голос прорезал какофонию джунглей Площадки

- Доску подложи! Бетон рубишь, дура!

Она никак не ждала указаний с этой стороны, думала тут одни керамические.

Просто я не люблю, когда портят инструмент, наверное, это у меня фамильное...


стрелка вверхвверх-скок