автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ башня слоновой кости

Помимо прессовочного отделения, пара прессов стояли в других местах цеха.

Когда я получил задание запрессовать макулатуру возле одного из них, то словно из подземелья вышел: пресс был установлен рядом с большим окном, а неподалёку — багажные весы.

Грузчик Миша взваливал на них готовые тюки и говорил мне вес, а я записывал на бумажку. Потом он отвозил их прямиком в ангар, до которого отсюда было вдвое ближе, чем до весовщицы.

Вот почему Валя дала мне карандаш и сказала вести запись веса тюков на бумажке, а в конце дня отдавать её ей, чтобы она переписывала в свою тетрадь.

Этот карандаш и сделал из меня то, кем я стал.

Он превратил меня в отпетого графомана.

Сначала я писал им столбик цифр в найденной среди макулатуры недописанной тетрадке ученицы четвёртого класса Любы Доли. А потом, под скрип и вой тормознутого пресса, он вдруг взял и написал «Пейзаж» — короткую словесную картину с озадачивающим концом.

Я прочёл эти полстранички и увидел, что это хорошо. Мне понравилось — ни убавить ничего, ни прибавить.

Затем к «Пейзажу» добавились зимний «Натюрморт» и летний «Портрет».

Вместе с «Пасторалью», они составили «Вернисаж» из четырёх картин...

Но это потом, потому что «Пейзаж» оказался всего лишь пробой пера, вслед за которой карандаш принялся выписывать начальный диалог летней сонатинки «Серьога мочить конi».

Позже появились зимняя, весення и осенняя сонатинки, вошедшие в сборник «Пори року» прозаика Секлетия Быдлюка.

Разумеется, их дописывал уже не тот самый карандаш, но начиналось всё именно с него.

Это он ввёл меня в транс, сделал из меня зомби, чтоб я держался за него, пока он продолжает писать строчку за строчкой уже на других бумажках, потому что тетрадка Любы Доли закончилась.

(...порой совсем так мало нужно, чтобы случилось волшебство.

Подумать только — огрызок простого карандаша...)

Когда сонатинки сложились в сборник С. Быдлюка «Пори року», мне захотелось увидеть их в напечатанном виде, но снова обращаться в машинописное бюро мне не хотелось наотрез; даже не знаю почему.

В однокомнатной публичной библиотеке на первом этаже одной из пятиэтажек Зеленчака, я обнаружил машинку с украинским шрифтом.

Там работали две библиотекарши — женщина пенсионного возраста и толстая девушка в очках, похоже внучка.

Попытка выпросить машинку напрокат встретила холодный приём.

Откуда им знать что я там понапечатаю, а в КГБ хранятся образцы текста от этой печатной машинки.

Старушка добавила также, что существует негласное правило о снятии таких образцов со всех машинок в любых учреждениях.

Всё предельно просто и логично — вздумай я печатать прокламации, органы враз по этим образцам увидят кого брать за жабры.

(...приятно сознавать, что тебя охраняют такие предусмотрительные органы...)

Тогда я попросился напечатать один рассказ прямо у них, за столом позади книжных полок. Воспользуюсь копировальной бумагой, чтобы сразу печатать две экземпляра и копию оставлю им, на всякий.

Старшая с сомнением качала головой, но девушка её уговорила.

О, боги! До чего непростое искусство — печатанье на машинке.

Чтобы настукать всего пару страничек, мне потребовались два выходных.

Бедные библиотекарши, как им, наверное, стучало по мозгам моё затяжное выбивание буквы за буквой указательным пальцем.

Конечный продукт пестрел опечатками, но девушке понравился, хотя она в жизни не слышала выражения «мочить конi» и ей пришлось спрашивать у знакомых.

А мне пришлось восстановить отношения с Жомниром, потому что он когда-то показал мне портативную машинку в своей архивной комнате.

Как представитель интеллектуальной элиты, он не мог не посодействовать решению творческих проблем; ну, а Мария Антоновна меня и так давно любила.

Вот почему я снова начал бывать в Нежине по выходным...

Жомнир показал, что печатать надо всеми пальцами обеих рук, оставил меня наедине с машинкой в архивной комнате и ушёл в свою спальню, а для меня в гостиной Мария Антоновна приготовила диван.

Я печатал всю ночь, а утром сходил на вокзал выпить кофе.

Потом печатал сидя на балконе.

В небе кувыркались голуби над кирпичной трубой кочегарки рядом с соседним зданием.

С высоты пятого этажа я посматривал на зелень деревьев внизу и снова оборачивался к машинке с заправленным в неё листом бумаги.

Мне нравилась такая жизнь, хотя иногда я вспоминал, что это ж Нежин и подступала ностальгия.

Вернее, я ни на минуту не забывал где я, и ностальгия отступала лишь перед цоканьем машинки...

Концовка зимней сонатинки возмутила Жомнира:

- Слушай, так нельзя, это ни в какие ворота!

А я ликовал — он не нашёл в моих рассказах повода придраться к языку, он негодовал и спорил с героем повествования!

В уплату за пользование машинкой Жомнир, по старой памяти, подсовывал мне стихи для перевода: Шелли, Фроста, Киплинга.

Я переводил и привозил ему, но это не в счёт; я оставался в завязке...

По советскому трудовому законодательству, каждому трудящемуся полагается ежегодный отпуск.

Осенью фабрика вторсырья предоставила мне его. Как никак я отпахал на ней одиннадцать месяцев.

Я не строил планов как провести отпуск.

Я твёрдо знал куда поеду...

~ ~ ~


стрелка вверхвверх-скок