автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ башня слоновой кости

Он явился из старинного, но близкого Бахмача (25 минут электричкой), чтобы семичасовой отбыть восвояси.

До отправления оставалось не так уж и много, однако, и не мало и мы, не торопясь, двинули на Вокзал, вспоминая по пути золотое времечко, Славика с Петюней, и, в общих чертах, излагая как у нас дела за истекший период.

Вздохнув с печалью, Двойка признался, что ему известно, как всё пошло у меня наперекосяк.

Ну, а он, тем временем, закончил институт и, по распределению, стал учителем химии в села Варваровка — за шесть километров от его родного дома.

Столь выгодное распределение друга меня не удивило; в эпоху дефицита товаровед-экспедитор районной торговой базы (это его мама) располагает рычагами помощнее, чем даже секретарь райкома партии.

В Варваровке всё потопало в самогонном море, откуда выплыть дано лишь недюжинным особям, с генетической устойчивостью к перваку, доставшейся от казацких предков.

Промежутки в работе с детьми школы заполнялись гулеваньем с полублатными хлопцами райцентра, да поездками в Нежин – переспать в общаге со студенточкой пошлюховатей.

В армию сельских учителей не берут, как не берут туда и тех, кому исполнилось 27 лет.

По достижении указанного возраста Двойка понял, что ему пора расти.

Профессор из нежинского института, которому перепадали дефициты с маминой торговой базы, составил протекцию в какой-то киевский НИИ.

А-с-п-и-р-а-н-т-у-р-а. У каждой буквы персональный ореол.

Чтоб влезть в аспирантуру, Двойка готов был помолиться всем богам.

Профессор свёл маму с нужным человеком из НИИ и она провела необходимые переговоры, но Двойка всё же сходил ещё и во Владимирский собор, где вознёс молитву и не поскупился на двухпудовую свечу, а теперь, на всякий, заявился и ко мне.

Ведь я тот самый Ахуля – элита общаги, восходящая звездой англофака, носитель благословения, как Иаков, как Иосиф...

(...чёрт его знает, что такое благословенность, но Томас Манн говорил, что она, таки, есть...)

Похоже Ахуля гробанулся под откос и расплескал свою благословенность, но вдруг капля-другая не разлились? Пусть брызнет и на него, на Двойку...

Про капли он мне ничего такого не говорил — поставил точку на гигантской свечке, всё остальное плод моей горячечной фантазии.

В заключение, Двойка перешёл к своим ближайшим планам и без околичностей, выложил деловую подоплеку, по которой мне терять нечего и если попадусь на чём, то меня сажать не станут, тогда как у него научная карьера впереди. Осталось только отбыть эту аспирантуру. Зато в случае удачи светит приличный куш.

Короче, один, типа, деловой из Киева, хочет закупить сумки две дури. Но не принимать же Двойке его у себя на селе: а вдруг деловой окажется опером? Лучше пусть я продам в удобном для сделки месте.

От такого предложения мне стало как-то даже и тоскливо — за политику в Ромнах держат 45 дней, а на сколько прикроют за анашу? Или сделают беспробудно спящим...

Но Двойка прав — терять мне нечего, ведь, по-моему, мой план по Моэму исполнен, и я согласился.

На второй платформе мы обменялись прощальным рукопожатием: да помогут тебе, Двойка, мои недоразбрызганные капли, если что-то ещё осталось. Поступай в свою аспирантуру — большому кораблю большое и плавание...

На столе телеграмма из Киева:

суббота 12.30 метро вокзальная будут ребята

Подписи нет. Значит друг мой меня зовёт — Двойка.

Всю приходящую мне почту родители клали на стол под лампу; придя с работы, увижу очередной номер «Всесвiта». Но телеграмму принесли впервые, и текст какой-то конспиративный.

Поскольку на вопросы родителей я молчу как рыба об лёд, выяснение поручено Леночке.

Ей я отвечаю с уклончивостью дельфийских пифий, чувствуя как нарастает напряжённая тишь на кухне и в смежной комнате.

- Тебе телеграмма.

- Как интересно.

- Уже прочитал?

- А что ещё оставалось делать?

- Из Киева? Да?

- Так здесь написано.

- А от кого?

- Здесь не написано.

- Поедешь?

- Можно и не ехать, если раздобыть дельтаплан.

Зачем я выпендриваюсь и напускаю туману?

А как же ещё привить вкус к философичным диалогам, к игре словами и приоткрыть ей, безматерной, извечную женскую тайну: чтобы к тебе не охладели, давай не давая?

Обычно эти прекраснословные беседы обрываются яростным негодованием кухни:

- Поговорила?! Уйди ты от него!

Свысока покосившись на меня, Леночка произносит «странно!» и идёт прочь.

Умная выросла девочка. Умеет лавировать, пусть пока ещё наивно, по-детски.

За спиною не слабая выучка, особенно от трёх до пяти; когда у неё вдруг испарилась мама, а папа показывался лишь на выходные, чтобы уйти к своим друзьям; а по будням вечером за стенкою храпел пьянючий дед, а бабушка с досады, что улизнул-таки, хоть вместе шли из цеха к проходной, и что намёрзлась в ожидании трамвая, и что одна тащилась с сумками через потёмки и сугробы окраинных улиц — страшным криком кричала на девочку, грозя отдать её, гадость такую, в детский дом, и ребёнку казалось — не бабушка это, а Баба-Яга, злая колдунья, хозяйка жутких чудищ, повелительница чёрной вьюги, что царапается в стылые окна; и все они против неё — пятилетней, одной, беззащитной.

Жаловаться — кому? Помощи ждать — откуда?

Вот и подладилась Леночка к любимой бабуле. Знает когда обнять, и чмокнуть, а та ей пирожные с кремом привозит из магазина «Кулинария» на Переезде, где пересадка в трамвай на Посёлок. Да ещё и шьёт ей всё на машинке.

С папы ей что? С работы приходит и шуршит книжками, вон даже настольную лампу купил. Ну, ещё тридцатка в месяц, а что восьмикласснице с тридцати рублей?

Зато бабуля на неё страховку завела: исполнится восемнадцать лет — получите, Леночка, две тысячи.

И чего хочешь вкусненького попроси — бабушка сготовит.

И про одноклассников всё до капельки знает, с ней есть о чём поговорить.

Правда, если спросишь что такое «счастье», или в чём красота – то папа интересней объясняет. И новую причёску так похвалить умеет, что от радости аж в носу щекотно.

Но всё равно, бабулечка — лучше...

Друг мой Двойка верно вычислил, что встречаться надо в 12.30. Именно к этому времени докатывается до Киева первая электричка из Конотопа.

Не учёл он лишь одного — что не терплю я быть поставленным в рамки, которые не сам определил. Так что в мать городов русских я прибыл двумя часами раньше — скорым поездом.

Прогулочной походкой я покинул звенящую трамвайной суматохой привокзальную площадь и по наклонной плоскости широкого пустого тротуара спустился к перекрёстку.

В столовую при Доме Быта следом за мной зашли с полдюжины цыганок.

Снимая плащ и шляпу на вешалку в углу, я слегка пожалел, что так совпало: дожидайся теперь, пока их группа закончит выбирать себе хавку и, перекликаясь на тёмном непонятном языке, толкать свои подносы к кассе.

Впрочем, времени предостаточно.

Однако, цыганки заняли выжидательную позицию и, поглядывая на меня, явно воздерживались идти первыми.

И тоже правильно — как ещё проверить что тут съедобно на сегодня?

- Хлеб забыли,- скользнув взглядом по моему подносу, буркнула кассирка.

- Нэ трэба.

Пожав плечами, она отбросила на счётах уже приплюсованные было костяшки и приняла потёртую рублёвку.

За столом, скромно потупившись в капустный салат вприкуску с заварным пирожным, я старательно не обращаю внимание на диктора новостей, в шапке и пальто, что за соседним столиком вещает молча жующей сотрапезнице последние известия своего мира, где вчера кто-то облопался ноксироном и откинул коньки.

Самый застольный разговор. Но что удивительно: этот столичный широковещатель слово в слово повторил уже услышанное мною в глуши провинциальной. Виталя-крановщик ещё на той неделе выдавал эту же новость.

Совпадение, или плагиат?

Перехватив мой задумчивый взгляд, диктор гордо приосанился — владелец сногсшибательной сенсации.


стрелка вверхвверх-скок