автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Он явился из старинного, но близкого Бахмача (25 минут электричкой), чтобы семичасовой отбыть восвояси.

До отправления оставалось не так уж и много, однако, и не мало и мы, не торопясь, двинули на Вокзал, вспоминая по пути золотое времечко, Славика с Петюней, и, в общих чертах, излагая как у нас дела за истекший период.

Вздохнув с печалью, Двойка признался, что ему известно о том, как у меня всё пошло наперекосяк.

Ну, а он, тем временем, закончил институт и, по распределению, стал учителем химии в села Варваровка – за шесть километров от его родного дома. Столь выгодное распределение друга меня не удивило, в эпоху дефицита товаровед-экспедитор районной торговой базы (это его мама) располагает рычагами помощнее, чем даже секретарь райкома партии.

В Варваровке всё потопало в самогонном море, откуда выплыть дано лишь недюжинным особям, с генетической устойчивостью к перваку, доставшейся от казацких предков. Промежутки в работе педагога сельской школы заполнялись гулеваньем с полублатными хлопцами райцентра, да поездками в Нежин – переспать в общаге со студенточкой пошлюховатей.

В армию сельских учителей не берут, как не берут туда и тех, кому исполнилось 27 лет. По достижении указанного возраста Двойка понял, что ему пора расти. Профессор из нежинского института, которому перепадали дефициты с маминой торговой базы, составил протекцию в какой-то киевский НИИ.

А-с-п-и-р-а-н-т-у-р-а. У каждой буквы персональный ореол.

Чтоб влезть в аспирантуру, Двойка готов был помолиться всем богам.

Профессор свёл маму с нужным человеком из НИИ и она провела необходимые переговоры, но Двойка всё равно не преминул сходить ещё и во Владимирский собор, где вознёс молитву и не поскупился на двухпудовую свечу, а теперь, на всякий, заявился и ко мне.

Ведь я тот самый Ахуля – элита общаги, восходящая звездой англофака, носитель благословения, как Иаков, как Иосиф...

(...чёрт его знает, что такое благословенность, но Томас Манн говорил, что она, таки, есть...)

Похоже Ахуля гробанулся под откос и расплескал свою благословенность, но вдруг капля-другая не разлились? Пусть брызнет и на него, на Двойку...

Впрочем, про капли он мне ничего такого не говорил, ограничившись упоминанием гигантской свечки, так что всё после неё плод моей горячечной фантазии, кроме Томаса Манна, конечно.

В заключение, Двойка перешёл к своим ближайшим планам и без околичностей, выложил деловую подоплёку, исходя из которой терять мне всё равно уже нечего и, если попадусь на чём, то меня сажать не станут, тогда как у него научная карьера впереди. Осталось только отбыть эту аспирантуру. Зато в случае удачи светит приличный куш.

Короче, один, типа как, деловой из Киева, хочет закупить сумки две дури. Но не принимать же Двойке его у себя на селе: а вдруг деловой окажется опером? Лучше пусть я продам в удобном для сделки месте.

От такого предложения мне стало как-то даже и тоскливо – за политику в Ромнах держат 45 дней, а на сколько прикроют за анашу? Или сделают беспробудно спящим...

Но Двойка прав – терять мне нечего, ведь, по-моему, мой план по Моэму исполнен, и я согласился.

Возле электрички у второй платформе мы обменялись прощальным рукопожатием: да помогут тебе, Двойка, мои недоразбрызганные капли, если что-то ещё осталось. Поступай в свою аспирантуру – большому кораблю большое и плавание...

На столе телеграмма из Киева:

суббота 12.30 метро вокзальная будут ребята

Подписи нет. Значит друг мой меня зовёт – Двойка.

Всю поступающую на моё имя почту родители клали на стол под лампу – придя с работы, увижу очередной номер «Всесвiта». Однако, телеграмму принесли впервые, и текст какой-то конспиративный.

Поскольку на вопросы родителей я молчу как рыба об лёд, выяснение поручено Леночке.

Ей я отвечаю с уклончивостью дельфийских пифий, чувствуя как нарастает напряжённая тишь на кухне и в смежной комнате.

— Тебе телеграмма.

— Как интересно.

— Уже прочитал?

— А что ещё оставалось делать?

— Из Киева? Да?

— Так здесь написано.

— А от кого?

— Здесь не написано.

— Поедешь?

— Можно и не ехать, если раздобыть дельтаплан.

Зачем я выпендриваюсь и напускаю туману?

А как же ещё привить вкус к философичным диалогам, к игре словами и приоткрыть ей, безматерной, главную женскую тайну: чтобы к тебе не охладели, давай не давая?

Обычно эти прекраснословные беседы обрываются яростным негодованием кухни:

— Поговорила?! Уйди ты от него!

Свысока покосившись на меня, Леночка произносит «странно!» и идёт прочь.

Умная выросла девочка. Умеет лавировать, пусть пока ещё наивно, по-детски. За спиною не слабая выучка, особенно от трёх до пяти; когда у неё вдруг испарилась мама, а папа показывался лишь на выходные, чтобы уйти к своим друзьям; а по будням вечером за стенкою храпел пьянючий дед, а бабушка с досады, что улизнул-таки, хоть вместе шли из цеха к проходной, и что намёрзлась в ожидании битком набитого трамвая, и что одна тащилась с сумками через потёмки и сугробы окраинных улиц – страшным криком кричала на девочку, грозя отдать её, гадость такую, в детский дом, и ребёнку казалось – не бабушка это, а Баба-Яга, злая колдунья, хозяйка жутких чудищ, повелительница чёрной вьюги, что царапается в стылые окна, и все они против неё – пятилетней, одной, беззащитной.

Жаловаться – кому? Помощи ждать – откуда?

Вот и подладилась Леночка к любимой бабуле. Знает когда обнять, и чмокнуть, а та ей пирожные с кремом привозит из магазина «Кулинария» на Переезде, где пересадка в трамвай на Посёлок. Да ещё и шьёт ей всё на машинке.

С папы ей что? С работы приходит и шуршит книжками, вон даже настольную лампу купил. Ну, ещё тридцатка в месяц, но это же бабушке, на что восьмикласснице тридцать рублей сразу?

Зато бабуля на неё страховку завела: исполнится восемнадцать лет – получите, Леночка, две тысячи. И чего хочешь вкусненького попроси – бабушка сготовит. И про одноклассников всё до капельки знает, с ней есть о чём поговорить.

Правда, если спросишь что такое «счастье», или в чём красота – то папа интересней объясняет. И новую причёску так похвалить умеет, что от радости аж в носу щекотно. Но всё равно, бабулечка – лучше...

Друг мой Двойка верно вычислил, что встречаться надо в 12.30. Именно к этому времени докатывается до Киева первая электричка из Конотопа.

Не учёл он лишь одного – что не терплю я быть поставленным в рамки, которые не сам определил. Так что в мать городов русских я прибыл двумя часами раньше – скорым поездом.

Прогулочной походкой я покинул звенящую трамвайной суматохой привокзальную площадь и по наклонной плоскости широкого пустого тротуара спустился к перекрёстку.

В столовую при Доме Быта следом за мной зашли с полдюжины цыганок. Снимая плащ и шляпу на вешалку в углу, я слегка пожалел, что так совпало: дожидайся теперь, пока их группа закончит выбирать себе хавку и, перекликаясь на тёмном непонятном языке, толкать свои подносы к кассе. Впрочем, времени предостаточно.

Однако, цыганки заняли выжидательную позицию и, поглядывая на меня, явно воздерживались идти первыми. И тоже правильно – как ещё проверить что тут съедобно на сегодня?

— Хлеб забыли,– скользнув взглядом по моему подносу, буркнула кассирка.

— Нэ трэба.

Пожав плечами, она отбросила на счётах приплюсованные уже было костяшки и приняла потёртую рублёвку.

За столом, скромно потупившись в капустный салат вприкуску с заварным пирожным, я старательно не обращаю внимание на диктора новостей, в шапке и пальто, что за соседним столиком вещает молча жующей сотрапезнице последние известия своего мира, где вчера кто-то облопался ноксироном и копыта́ откинул.

Самый застольный разговор. Но что удивительно: этот столичный широковещатель слово в слово повторил уже услышанное мною в глуши провинциальной. Виталя-крановщик ещё на той неделе выдавал эту же новость. Совпадение, или плагиат?

Перехватив мой задумчивый взгляд, диктор гордо приосанился – владелец сногсшибательной сенсации.


стрелка вверхвверх-скок