автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ башня слоновой кости

Связь с иностранцами тоже не наладилась.

В день попытки завязать торговое знакомство, на Хрещатике звучали лишь романские языки — подкатываться к таким иностранцам с моим английским толку мало.

Двойка разок атукнул меня на пару негров в широкополых шляпах, но от моего жизнерадостного предложения «tо have a talk» те, почему-то, шарахнулись и отмолчались. Наверное, где-то на танцах их уже приглашали «выйти поговорить».

Пришлось пояснять егерю, что это негры из бывшей французской колонии, английский с ними не катит.

Безрезультатная охота, похоже, Двойку притомила, или же мой босс решил обдумать какой-то ещё план, но он плотно уселся на скамейку в университетском сквере и дал мне два часа на бесконтрольный свободный поиск.

Задание не слишком привлекательное, но надо же отрабатывать харчи, как потреблённые (пирожки с пепси), так и грядущие.

И, оставив его на скамейке, я не отлынивал и не увиливал, а без увёрток, добросовестно локаторил — не забазарят ли хоть с какой-нибудь стороны родным шекспировским?

На бульваре Шевченко группа аккуратных мужчин, минуя Владимирский собор, назвала его «касидрел». Неужто?..

- Нет,- пояснил один из них,- мы разговариваем на латышском.

Пожалуй, хватит.

Зайду, вон, только в отель ИНТУРИСТ и — всё. Последняя попытка. Пусть, Двойка, как себе хочет, а мне надоело.

На широком крыльце перед стеклянным входом здоровяк с саксофонным шнурком на шее вежливо поинтересовался чего мне надобно.

До чего ж наивный вышибала. Ну откуда мне — интуристу — знать эти местные их диалекты?

Снисходительно обозрев двухметрового аборигена, я без слов захожу внутрь и сворачиваю налево — к бару.

Английская надпись над стойкой призывает платить только местной валютой и извещает, что сегодняшний день недели — выходной. Да, самое время передохнуть.

Массивные с виду кресла вокруг полированных столиков очень вертлявы и жутко удобны.

Исполнительность вознаграждается: начни я сачковать, то не сидел бы сейчас в такой благодати — чай, помягчéе, чем Двойке-то на той скамейке.

В дальнем конце бара, у которого выходной, расселись врассыпную двенадцать апостолиц и ихний Учитель, с чёрной бородкой и пылкой проповедью истинной истины.

А у них что за язык-то? О том ведомо лишь оглашённым. Ладно, в отчёте Двойке скажу, что попадалась делегация румынских птицеводов.

Через столик от меня, усиленно не глядя в мою сторону, две немецки-бесцветные дéвицы обмениваются краткими фразами.

Проклятый языковой барьер. Девули-то явно маются. Рады б, небось, услыхать: «вы привлекательны, я замечательный и есть у меня друг Двойка, вчетвером скучать веселее…» Да только не услышат. Языковая тюрьма. У них своя камера, у меня своя. Даже смотреть друг на друга не смотрим, как та лиса на недосягаемые гроздья.

Но они-то хоть между собой калякают, а я? Так и останусь глухонемым?

- Эн офули найс плейс,- общительно сообщаю я немочкам,- эйнт ит? Бат (с лёгким вздохом разочарования) нобади то хэв э ток виз.

Галантно киваю на их изумлённые взоры:

- Бай-бай...

За истекшее с той поры время куш так и не подвернулся, но Двойке понравилось иметь со мной дело. Я, как юный пионер, на всё готов, и кроме того я — реликвия его студенческой юности.

Вот и потекли, после первой, такие же краткие телеграммы, которыми он вызывал меня по выходным — название села и дата, когда мне следует явиться.

Туда от Конотопа полчаса электричкой, а потом минут десять автобусом.

- Чего это ты как выходной с цветами на электричку? К жене что ли? Так, вроде, развёлся.

- К другу, в село. А цветы для его матери с бабушкой.

- Так что у них в селе цветов нету?

Есть, конечно. Но работы в селе — пропасть. Как приеду — то крыша, то сарай, то на огороде.

Потом, конечно, самогону пей сколько влезет, ешь чего хочешь — всего хватает, да только без цветов я б там вроде как батрак, а когда с цветами — словно бы гость получаюсь...

Родительский дом Двойки стоит на краю села, в тесной улочке с названием Берег. Тесноту в ней создают не хаты, а фруктовые деревья сплошняком нависшие поверх заборов.

Дом, конечно, зовётся хатой, но по добротности своей это, всё-таки, дом.

Между воротами и хатой, налево в палисадничке неглубокий колодец, до воды метра два. Над ним жестяная крыша, вóрот с коленом рукояти и ведро на цепи.

Справа побелённая стена кирпичного строения, в котором есть всё — летняя кухня, чьё крыльцо почти смыкается с высоким крыльцом на веранду хаты, гараж для пока ещё не купленной машины, склад инвентаря, хлев.

Правда, в хлев вход не со двора, а с обратной стороны строения.

Пройдя между крылец, оказываешься на заднем дворе с длинным деревянным сараем для коз, кур, свиней и чего-нибудь ещё.

Под окнами хаты малинник и ещё пара яблонь, а дальше безмерный огород, за которым ровное поле и далёкая лесополоса скрывающая железную дорогу.

Колхоз этим полем не пользуется — слишком много подпочвенной влаги. Привольно живут люди на улице Берег...

Глава в доме Раиса Александровна, мать Двойки, потому что муж её, Сергей, больше занят по хозяйству и ему не до болтовни.

Конечно, если что-то уж совсем ему не понравится, то может рявкнуть и осадить жену, чтобы закрыла халяву.

Тогда Раиса Александровна смолкает и, закусив губу, изображает бессловесную сельскую бабу, но это всё чистое актёрство — через пять минут на веранде опять зазвонит телефон и спросят Раису, а не Сергея.

Помимо домашних дел она заправляет местной политикой, принимая несколько визитёров за день.

Её излюбленный сценический образ — затурканная баба, вся в хлопотах и заботах, в заношенной кацавейке и косынке на чёрных волосах, вот только прищур чёрных глаз чуть-чуть не вписывается.

Косынку она повязывает то так, то эдак, меняя свой внешний облик по нескольку раз на дню. То на лбу повяжет узел, то под затылком, а то и сбоку — по цыгански — смотря кого принимает Раиса Александровна.

Для текущего посетителя, что своими джинсами, патлами и бородой смахивает на хиппи из Лос-Анджелеса, она вообще повязалась под подбородком.

Двойка говорит, что это молодой поп их села.

Хиппующий поп уходит, а через полчаса у ворот останавливается «жигуль» и во двор заявляется крикливая молодая баба, которой очень надо «хáлата».

Раиса Александровна принимает её на веранде и смиренно делает ей мозги минут сорок, прежде, чем отправить, посулив, что будет ей «хáлат».

Она на дому не торгует, за товаром приезжайте на торговую базу. По предварительной договорённости.

Раиса подмигивает нам с Двойкой вслед на удаляющуюся «хáлатную» матушку. Свят, свят, свят!

Но тут она решила, что мы с ним чересчур засиделись на крыльце за картами и снова посылает в огород — вскапывать грядки, или вывозить навоз на возке, что вязнет колёсами в чернозёме, или собирать созревшие початки кукурузы.

Однако, когда мы с Двойкой собираем из брёвен ещё один сарай, то она нам не указ; тут уже главенствует Сергей — объявил перекур, вот и играем...

Еда после работы не хавка, а добротный сельский харч на щедром сале, с укропным ароматом, с лёгким парком над тарелками и хрустящим зелёным луком на блюде в каплях колодезной воды.

Главный кулинар в хате — баба Уля. Готовит она классно даже и одной рукой. Вторую, давно парализованную, она держит в кармане фартука на животе.

Самогон тоже она гонит в дальнем конце сарая, потому что любит смотреть как горячий первак капает в подставленную посудину...


стрелка вверхвверх-скок