автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Запас своевременной раздобытой картошки смог бы поддерживать меня до конца недели, только она как-то не насыщала, хоть даже и с солью.

Художник заметил, как в Красном Уголке я подхватил с подоконника забытый кем-то сухарь булки и съел его, пряча в кулаке.

Он рассказал об этом вечно всем недовольному начальнику отдела кадров. Тот пришёл в уже пустой от командировочных Красный Уголок и потребовал объяснений.

У меня пропали деньги из сумки.

Украли? Кто?

Об этом ничего не знаю; была десятка и – не стало.

Он недовольно дёрнул лицом и вышел. Вскоре меня позвали в его кабинет и он сказал, что отметит мою командировку полностью (хотя оставалось ещё три дня), но я должен исполнить срочную работу: во дворе КАМАЗ высыпал песок не туда, куда надо. Теперь песок тот надо передвинуть, но бульдозер помнёт гусеницами свежий асфальт.

Часа два-три я перелопачивал песок, чтоб спрятать его позади горшков с обречёнными ёлочками. За этот труд мне выписали десять рублей, которые  мне тут же выплатили в кассе. Билет на электричку до Конотопа стоил четыре с чем-то.

Я пошёл в гастроном, купил бутылку водки, прозрачной как слеза разлуки, что-то там для закуси и вернулся в Красный Уголок. Мы с художником распили её за успех сборника поэзии, который листается сзаду наперёд...

Капремонтом на конотопской фабрике вторсырья командовал Юра. Он умел и любил смеяться, обнажая фиксу светлого металла на клыку. В чёрно-белых фильмах такими обычно изображают комсомольских вожаков, вот только фикса на вписывалась в образ.

Второго капремонтника звали Арсен, его глаза косили друг на друга, но не слишком сильно; и он держал себя с церемонной важностью аксакала, несмотря на молодой возраст. Его сыну исполнилось два года, вот он и загордился.

С ним я ладил, а Юра постоянно пытался меня подмять, скорее всего из-за нетерпимости к моему высшему образованию, о котором я никому не говорил, но в отделе кадров фабрики лежала моя трудовая книжка с записью про годы и результат обучения в НГПИ, а он часто и подолгу пропадал в бараке администрации и был там всем свой парень. Так что с ним у меня дружбы не получилось, потому что его выводили из себя мои отвлечённые  цитаты классиков литературы и текущие новости из газеты Morning Star.

Арсен, как и приличествует аксакалу, пытался увещевательно гасить наши стычки.

Однажды в разговоре с Арсеном я привёл цитату из работы Карла Маркса «О происхождении семьи, частной собственности и государства».

(...вообще-то автором её принято считать Фридриха Энгельса, но Фриц напечатал её после того, как Карл уже скончался, а сам он поимел возможность рыться в архивах неизданных трудов покойного.

Наверное, он, как тот блондин из Южной Украины, считал пережитые тяготы достаточным основанием для экспроприации имущества отсутствующих.

Как никак, он всю жизнь содержал Карла и его жену на деньги своего отца, тоже Фрица...)

Всех этих подробностей я Арсену не излагал, просто повторил пару строк из самóй работы.

Юра вдруг окрысился и потребовал, чтобы я в его присутствии не смел более позволять себе подобные высказывания, потому что он коммунист и знает куда надо звонить в таких случаях.

Впервые последнее слово осталось за ним, он изумил меня до онемения своей угрозой натравить органы КГБ на основоположников марксизма-ленинизма. Хотя с них станется...

В другой раз я описывал Арсену балет Вагнера про шотландских ведьм, на который я ходил во время киевской командировки. Танцуя сольный танец, одна из ведьм запнулась и с деревянным стуком упала на сцену.

— Ха-ха-ха!– жизнерадостно прореагировал присутствовавший при разговоре Юра.

— И представь, Арсен, во всём зале не нашлось ни одного придурка над нею посмеяться. Она поднялась и дотанцевала. В общем, доказала характер.

И после этого Юра тоже доказал, что не зря отирается в бараке администрации – меня перевели из капремонта в производственный цех на должность прессовщика...

В чём суть «Тряпок»?

Туда вагонами везут утиль отсортированный на свалках. Главным образом, заношенную и выброшенную одежду, а также макулатуру.

Бабы из села Поповка визжащими дисками своих станков допарывают драное отрепье и снова-таки сортируют в мягкие холмики из просто тряпья, из вязанного тряпья, из воротников искусственного меха от зимних пальто...

Целый день они стоят перед своими станками в пропылённых халатах с гроздьями булавок на груди, которые заметили и вытащили из обносков, чтоб те не повредили диск. (Вот уж кого никто не сглазит.)

К холмикам тряпья грузчики приносят глубокий ящик с длинными ручками, типа, носилки для парижской знати во времена мушкетёров, только без крыши.

На лицах грузчиков повязки, как у грабителей банков, потому что возле станков пыль стоит столбом. Они наваливают тряпки в свой ящик, с горкой, и трусцой тащат его в соседнее отделение цеха – прессовочное. К такой походке их вынуждает тяжесть груза.

(...пару раз мне доводилось подменять кого-то из грузчиков – больше, чем на две ходки меня не хватало.

— Серёга! Ты без напряга неси! Свободней!

Какой там «свободней», если длинные ручки выскальзывают из стиснутых ладоней!..)

Принесённое вторсырьё грузчики вываливают возле какого-нибудь пресса, тряпки к одному, бумагу и огрызки картонных ящиков к другому.

Пресс это тоже ящик, но с дверцей. Открыв её нужно уложить на пол две узкие трёхметровые полоски шинки и вывести её концы за пределы ящика. Металлическую шинку накрываешь куском мешковины, закрываешь дверцу на крюк и поверх неё набрасываешь внутрь хлам из груды наваленной грузчиками.

Когда ящик полон, жмёшь одну из трёх кнопок на боковине и электромотор на крышке поверх ящика, треща и воя, вгоняет в него эту крышку, она же прессовальный щит.

Щит стискивает и уминает, насколько сможет, содержимое. Вой мотора сменил тон, значит дальше нет сил – жми кнопку «стоп» и следующую – «вверх».

Щит ползёт вверх по направляющей. И эти его продвижения—вверх, или вниз—невыносимо медленны: душемотательны.

Теперь в ящик нужно навалить добавку, потому что по норме готовый тюк обязан весить от 60 кГ.

Опять врубай пресс, вминай добавку и, после ещё одной, открываешь (но не подымая щита) дверцу и обматываешь тюк той парой загодя проложенных шинок, чтоб не распадался.

Верни щит в исходное положение и выкати готовый тюк. Его над откатить подальше, чтоб не мешал выкатывать последующие.

А когда соберётся стадо тюков, приходит грузчик Миша со своей двухколёсной тачкой, вгоняет полку тачки под тюк, опрокидывает его на рамку ручки и тащит к выходу из прессовочного отделения.

Перед воротами выхода стоит кабинка весовщицы Вали, а под её окошком – большие багажные весы.

Миша переваливает тюк на весы и палочкой, обмакнутой в жестянку с краской, пишет по проложенной под шинкой мешковине килограммы, которые Валя прокричит ему через стекло окошечка своей кабинки, потому что Миша стар и глуховат, хотя ещё и крепок.

Потом он сбрасывает тюк с весов, опять опрокидывает его на тачку и тащит вон из цеха, на открытый воздух, и там виляет, огибая впадины в бетонной, но вдрызг раздолбанной дорожке, до ангара готовой продукции.

Когда к ангару подадут пустой вагон, бригада грузчиков перетаскает тюки в него и их увезут неведомо куда, на какие-нибудь фабрики дальнейшей переработки вторсырья...

В прессовочном отделении всего одно окно в крепкой корке пыли, что накопилась там со времён первой пятилетки.

Освещение поступает от желтовато тусклых лампочек, по одной над каждым из четырёх прессов. Правда один пресс не работает, но на двух рабочих и столько хватит. По норме, каждый прессовщик за смену должен сделать тридцать два тюка.

Я едва укладываюсь в рабочее время, а прессовщик Миша, гражданский муж весовщицы Вали, наштампует норму и уйдёт, посвистывая. У него опыта больше – лишнего в ящик не положит, а у меня тюки с перегрузом.

Грузчик Миша неодобрительно качает головой, когда выводит палочкой «78», или «83» на моей продукции, кряхтит, но тащит тачку дальше. Он молчун по натуре и замечаний мне не делает. Мне неудобно перед ним, но никак не удаётся поймать эту норму...

За смену кроме обеденного есть ещё два получасовых перерыва для отдыха. Мы сходимся в бытовку – большую комнату со шкафчиками для переодевания вдоль двух стен. В стене напротив входной двери – 2 окна; они тоже в пыли, но большие и света хватает.

Посреди комнаты четыре квадратные стола под белым пластиком составлены впритык, образуя один общий стол для обеда. Вдоль него длинные деревянные лавки.

Это бытовка грузчиков и прессовщиков, они тут переодеваются, но во время обеда поповские бабы тоже приходят сюда, потому что в их бытовке стола совсем нет.

Я тут не обедаю; я хожу в столовую завода «Мотордеталь». Для этого надо пересечь железнодорожное полотно, а дальше по полю, потом свернуть в лесополосу и идти по тропе до конечной первого номера трамвая напротив заводской проходной. На дорогу уходит минут пятнадцать.

Завод очень современный и столовая в нём на втором этаже со стеклянными стенами и видом на поле, откуда я пришёл.

На проходной проблем не возникает – раз в спецовке, значит заводской. Порции хавки в столовой хоть и маленькие, зато дешёвые. Съешь, и часа два есть не хочется.

Иногда весовщица Валя заказывает принести ей пирожное из столовой. На обратном пути, пересекая железнодорожное полотно перед локомотивами товарных составов, что дожидаются «зелёного» на проезд через Конотоп, я пытаюсь угостить локомотивы пирожным из бумажки. У них такие добродушные морды с красной бородой, словно на парусе плота Кон-Тики. Но они неподкупно отмалчиваются.

— Ну, не хочешь, как хочешь,– и я несу пирожное весовщице Вале.


стрелка вверхвверх-скок