автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Когда последняя запись в трудовой книжке гласит : «уволен по статье», то это, типа, волчий билет – ни один начальник отдела кадров с тобой и говорить не станет. Однако, в Конотопе было предприятие, где не боялись волков, это «Тряпки», они же фабрика вторсырья. Там, с учётом моей специальности, меня приняли рабочим капремонта.

Капремонт состоял из трёх рабочих, но никакого капитального ремонта мы не производили. Сидели в небольшой бытовке, маясь бездельем, и изредка выходили во двор фабрики, где  под парой гигантских шалашей из рубероида уже который год мариновалось оборудование современной технологической линии переработки вторичного сырья, потому что здания для этого оборудования ещё не успели построить.

Сама фабрика ютилась в паре зданий барачной архитектуры – детищах первой пятилетки, плюс два высоких арочных ангара из рифлёной жести и полдесятка всяческих подзаборных пристроечек.

Но в самом начале своей капремонтной карьеры я не скучал, потому что меня сразу же послали в командировку в город Киев.

Тогдашний Секретарь ЦК компартии Украины, товарищ Щербицкий, обещался посетить киевскую фабрику вторсырья для дачи ценных указаний по развитию столь важной отрасли народного хозяйства, и потому со всей республики начали срочно слать в Киев работников таких же фабрик, чтобы подмарафетить столичную к визиту на высоком уровне.

Перед отъездом в командировку, я зашёл в конотопский Универмаг, чтобы купить спортивную сумку для нужных вещей. Как оказалось, там на такие сумки наехал приступ дефицита и мне пришлось взять небольшую, практичную, но, если присмотреться, всё-таки, женскую сумку. Может я действительно извращенец?.

Когда я прибыл вносить свою лепту, металлические конструкции в цехах фабрики красили уже по четвёртому разу, а двор фабрики покрывали третьим слоем асфальта.

Стояли прощальные деньки золотой осени, солнце ласково улыбалось с неба, но, при виде маленьких зелёных ёлочек в каменных горшках для украшения двора, охватывала грусть-тоска. Малая ёмкость горшка не позволит деревцам развиться, и после визита Секретаря ЦК они неизбежно усохнут.

Для проживания в Киеве, меня определили в пансионат рядом с «Трубой» на самом берегу Днепра. До войны в этом месте планировалось пересечь Днепр линией метрополитена и тогда успели даже соорудить остановку из железобетона, которая и впрямь смахивает на великанскую трубу диаметром с двухэтажный дом. Затем обстоятельства и планы изменились, а «Трубу» исписали всякими «здесь были Ося и Киса» и прочим историческими метками.

Пансионатом называлась длинная одноэтажка с комнатами-пеналами, как в общежитиях, только что окна побольше.

По утрам я выходил на песчаный берег делать зарядку среди кустов ивняка. Смотреть на Днепр с такой близи совсем не то, что из электрички, проносящейся над ним по мосту. Океаническая масса валящей, прямо перед твоими глазами, воды просто потрясает.

...и ведь это длится уж которое тысячелетие подряд. ..

...три-четыре; выдох, наклон...

В комнате со мной жил блондин из Южной Украины, который детально описывал, как его зарезали на пляже. Свои же пацаны. Воткнули нож в живот и он свалился на спину. А тут участковый подошёл. Хлопцы сделали вид будто в карты играют, а поверх ножа раскрытую газету набросили.

Участковый о чём-то стал расспрашивать, а блондин лежал и смотрел, и слова не мог сказать, а по газете муха ползала.

Пацаны, конечно: «Не, не знаем. Не, не видали».

После, как участковый ушёл, они ему «скорую» вызвали за то, что не спалил их перед тем...

Работы на фабрике почти не осталось и съехавшиеся командировочные часами сидели в комнате Красного Уголка, где молодой и бородатый художник, из местных, день за днём выписывал буквы одного и того же лозунга на одной и той же длинной полосе красного кумача, простеленной вдоль длинного стола, или трепался с приятелями, тоже местными, которых непонятно как пускали через проходную.

Мы переодевались тут же, в выданные фабрикой спецовки, а свою одежду складывали на стулья. За поворотом коридора постоянно работал душ с горячей водой; не жизнь, а дни альционы.

Сокомандировочники изумлялись моей способности сидеть на одном месте, не прохаживаться по Красному Уголку,  и ничего не рассказывать; сижу, как пень, молчу и слушаю без комментариев...

После очередного рабочего дня я вернулся в пансионат и понял, что командировка блондина закончилась, потому что его постель уже исчезла, а моя извращенская сумка распахнута и в ней отсутствуют мои последние десять рублей. До конца моей командировки оставалась ещё неделя...

Утром следующего дня, это была суббота, я вышел на поиски пищи.

Никакого определённого плана я не составлял, а просто шёл в сторону далёкого моста через Днепр. Потом шёл по мосту закреплённому множеством стальных канатов.

За мостом в поле стояли несколько многоэтажек – зародыш района Троещина, но я прошёл мимо и дальше – туда, где виднелся лес.

Дорога миновала село Погреби и углубилась в лес, где я начал искать грибы. Там попадались только два вида и те какие-то незнакомые. Одни, которые с заострёнными шляпками, оказались очень горькими, так что пришлось есть другие – со впадинками. Голод отступил и я пошёл обратно.

В поле между селом и далёкими многоэтажками мне повезло – на обочине дороги я увидел россыпь картошки. Наверное, кузов машины при перевозке урожая нагрузили с горкой и при транспортировке, когда колёса соскочили на обочину, излишки ссыпались. Я набил карманы картофелинами, а в воскресенье пришёл на то же место с явно женской сумкой.

В пансионате, в самом конце коридора находилась кухня с газовой плитой и большой общей кастрюлей. Я заготовил картошку в мундире впрок на несколько дней...

А когда я возвращался в Киев по мосту со стальными канатами, то понял чтó именно не даёт мне жить нормальной жизнью – моё стихоплётство.

Вон все вокруг живут как люди, потому что стихов не пишут. Надо и мне завязать, глядишь, и – всё наладится.

Легко сказать «завяжу я с этим делом», но как? Сжечь блокнотик, который блондин великодушно оставил в сумке? Слишком тривиально.

И я решил сделать сборник стихов и на этом поставить точку. Вот такой план...

В понедельник в предбаннике начальника отдела кадров я попросил у его секретаря-машинистки 32 листа чистой бумаги. Как в «Манифесте Коммунистической партии» Карла Маркса, но именно столько страниц понадобилось для всех стихотворений плюс предисловие. Сверх того она отдала мне брак писчебумажного производства – два не разрезанных листа, которые в машинку не заправишь, но из которых получалась как бы папка для остальных 32-х.

В Красном Уголке я попросил художника сделать из этой папки обложку сборника стихов под названием «Таке собi?»

Вечером в пансионате я почти печатным почерком переписал стихи и предисловие из блокнотика на принесённые листы бумаги.

Утром на фабрике художник показал как он оформил обложку – абстрактно бежевые волны, имя автора и название сборника. В общем, выглядело симпатично. Тут он почесал в затылке и начал каяться, что писать он начал на левой странице в развороте сдвоенного листа и теперь название и автор оказались на задней, а не на лицевой обложке, потому что он был усталым под конец трудового дня.

Бракованные листы большая редкость и мне не оставалось ничего другого, кроме как собрать сборник на арабский манер – от задней обложки к передней...

Хорошо жить в одном городе с книгоиздательством – заканчивая работу в пять, успеваешь посетить их без совершения прогула.

В том кабинете, откуда молодой человек когда-то направлял меня к специалисту по Моэму, сидели уже двое – другой молодой человек и ещё молодая женщина. Я спросил куда тут сдают поэзию.

Они заметно обрадовались и дали направление в первый кабинет по коридору, налево за углом.

Там, на сообщение о доставке сборника поэзии, прозвучал знакомый мне вопрос:

— Кто вас прислал?

— Ах, да, конечно! Меня прислали из соседнего кабинета. Тут сразу за углом, знаете?

Это послужило достаточной рекомендацией, чтоб сборник перешёл из рук в руки. Я вышел из издательства тоскуя и смеясь.

Тоскуя?

Я отринул своих детищ и дал зарок блюсти бесплодие отныне и вовеки.

Смеясь?

Я – свободен!

(...любое начатое стихотворение обрекает тебя на кабалу. Ты мучаешься и пашешь словно раб, до момента, когда можешь сделать шаг в сторону и сказать: «ну, вроде, ничего, типа, готово, да и хватит – на большее я не способен»...)

Ещё громче смеялся я над салагой приёмщиком, ведь на сборнике нет никаких адресов, указан лишь поэт – Клим Солоха, ну, и автор предисловия – приятель Клима.

Всё! Отслужил...

— Как приняли?– спросил художник.

— На «ура!»


стрелка вверхвверх-скок