автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

великие творения
                   былого

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   
the title of the work

стр. 4                                

- Подумать только! Ты вынужден побираться у этих свиней. О, лишь мне известно чего ты стоишь в самом деле. Так почему же не откроешься мне до конца? Что затаил? Из-за Хейнса? Пусть попробует еще шуметь – кликну Сеймура; устроим трепку похлеще, чем Кливу Кемторпу.

Деньгозвонные молодые гики в квартире Клива Кемторпа. Побелелолицые. Держатся за бока, хватаются друг за дружку, ой, лопну! Да, не ломайся: всего-то — на полшишечки! Ой, кончусь! Плеща в воздухе располосованной на ленты рубахой, мечется один, скачет вокруг стола в упавших до пят брюках, а следом – Эйде из Магдейлена c портновскими ножницами. Перепуганное телячье лицо в позолоте из мармелада. Зачем отчикивать? Ну, что за шутки? Крики из распахнутого окна распугивают вечер в сквере. Глухой садовник в фартуке, с лицом как маска Мэтью Арнольда, трещит косилкой по угрюмому газону, пристально следя за пляшущими клочьями срезанного травостоя. Храм... Обновление язычества... Пуповина.

- Да пусть остается,- произнес Стефен.- При свете дня он, вроде, нормальный.

- Тогда что же тебе не так?- взвился Хват Малиган.- Выкашливай! Я ведь c тобой в открытую, до упора. Какой еще зуб на меня имеешь?

Они остановились, глядя на заокругленный мыc Брей-Хед, покоящийся на воде как рыло спящего кита. Стефен тихонько высвободил руку.

- Сказать?- спросил он.

- Говори. Что не так? Я за собой ничего такого не помню.

Он не сводил глаз с лица Стефена. Ветерок пробежал у его лба, мягко взвеял светлые растрепанные волосы, всколыхнул серебристые точки тревоги в его глазах. Стефен, стесняясь собственного голоса, начал:

- Помнишь, как я зашёл к вам на следущий день после смерти матери?

Хват Малиган враз нахмурился и зачастил:

- Что? Где? Не помню такого. У меня память только на мысли и ощущения. Ну, а дальше? Ради Бога, что там было-то?

- Ты готовил чай,- продолжил Стефен,- и я вышел за кипятком. Твоя мать и еще кто-то заглянули из гостиной. Она спросила кто у тебя.

- Да? И что я ответил? Не помню.

- Ты сказал: «Всего навсего тот Дедалуc, у которого вчера мать околела».

Румянец, делая его еще моложе и привлекательней, залил щеки Малигана.

- Да? Прямо так и сказал? Ну, и что тут такого?- Он нервно стряхнул свое замешательство.

- И вообще, что такое смерть,- продолжал он,- смерть твоей матери, или твоя, или даже моя? Ты повидал всего одну – когда умирала твоя мать. А я каждый день наблюдаю, как они загинаются, а потом потрошу их в морге. Сдыхают, как и все животные. И все это ни хрена не значит. Сам-то ты уперся, не встал на колени помолиться за собственную мать, как она тебя ни упрашивала при последнем своем издыхании. А почему? Это всё – твоя долбаная иезуитская закваска, вот только сидит она в тебе вверх ногами. А по мне, все это чепуха и скотство. Мозговые доли не функционируют. Она доктора кличет "сэр Питер Тизл" и сбирает пушинки c одеяла. Так нет же, ты её ублажай, покуда не околеет. Тебе-то начхать было на предсмертную просьбу матери, а ко мне вдруг придрался, что не хнычу как наемный плакальщик. Чушь! Спора нет, я вполне мог брякнуть такое. Но без намерения оскорбить память твоей матери.

- Я и не говорю про оскорбление моей матери.

- Тогда о чем же?

- Об оскорблении мне,- ответил Стефен.

Хват Малиган крутнулся на каблуках.

- Вот же несносное создание!- воскликнул он и резко зашагал вдоль парапета.

Стефен стоял как пригвожденный, уставясь на мыс за гладью залива. И море и суша подернулись дымкой. Пульc бился в глазных яблоках, застилая взор, он чувствовал как пылают его щеки.


стрелка вверхвверх-скок