автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

великие творения
                   былого

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   
the title of the work

стр. 8                                

В проеме дверей возник силует.

- Молоко, сэр.

- Входите, мэм,- сказал Малиган.- Кинч, достань бидон.

Старуха прошла вперед и стала сбоку от Стефена.

- Прекрасное нынче утро, сэр,- сказала она.- Слава Богу.

- Кому?- переспросил Малиган, взглядывая на нее.- Ах, да, конечно.

Стефен отошел и взял молочный бидон из серванта.

- Жители острова,- ровным тоном заметил Малиган Хейнсу,- частенько поминают собирателя обрезков крайней плоти.

- Сколько, сэр?- спросила старуха.

- Кварту,- отозвался Стефен.

Он смотрел как она наливает в мерку, а оттуда в бидон, густое белое молоко – не свое. Старые усохшие титьки. Она наполнила еще мерку и добавочку. Древней и сокровенной пришла она из утреннего мира, может быть, как посланница. Черпая, она все нахваливала молочко. На раcсвете крючится подле смирной коровушки в косматом поле – ведьма на грузде – сноровистые изморщиненные пальцы на бьющих струйками дойках. Вокруг, в шелковистой росе, помукивает привыкшая к ней скотина. Шелк на буренках и на старушке-вековушке, как говаривали в старину. Ходячая развалина, низменная форма кого-нибудь из беcсмертных, служит своему повелителю – бесшабашному изменнику; их общая царица-кикимора, посланница сокровенного утра. Пособить или научить? Ответа ему не ведом: но он презрел искать её благосклонности.

- Правда ваша, мэм,- сказал Хват Малиган, разливая молоко по чашкам.

- Да, вы ж попробуйте, сэр.

Он отпил по её уговору.

- Жили б все мы на такой прекрасной пище,- объявил он ей чуть громковато,- то и не было б такой прорвы гнилых утроб и порченых зубов. Живем в болоте, жрем что подешевле, а улицы вымощены пылью, конским навозом, да плевками чахоточных.

- Вы студент по медицине, сэр?

- Да,- ответил Хват Малиган.

Стефен слушал с безмолвным презрением. Она преклоняет свою старую голову перед его горлопанством— ну, еще бы!—это её костоправ, её лекарь; до меня ей дела нет. Этот голос и исповедует её, и пособорует перед могилой бренные останки, но её женское нечистое лоно—человечья плоть, что не по-Божью сотворена подобию—отойдет змию. А теперь вот еще один горлопан вынуждает её молчать, блуждая неувереным взглядом.

- Понимаете что он говорит?- спросил её Стефен.

- Это вы, небось, по-французски?- обращается старуха к Хейнсу.

Тот вновь разражается речью – подольше, поуверенней.

- Это он по-ирландски,- поясняет Хват Малиган.- Вы не из кельтов?

- Так и знала, что на ирландском,- ответила она.- Вы, должно, с запада, сэр?

- Я – англичанин,- объяснил Хейнc.

- Англичанин,- добавляет Хват Малиган,- который считает, что мы в Ирландии должны говорить по-ирландски.

- Знамо дело,- сказала старуха,- просто стыд, что сама-то я не знаю. Ан и говорили мне, кто поученей, – замечательный, мол, язык.

- Замечательный, не то слово,- подхватил Хват Малиган.- Просто великолепный. Подлей-ка нам еще чаю, Кинч. Выпьете чашечку, мэм?

- Нет, благодарю, сэр,- сказала старуха, продев на руку дужку бидона и собираясь уйти.

Хейнc спросил у нее:

- Счет при ваc? Надо бы и расплатиться, не так ли, Малиган?

Стефен наполнил три чашки.

- Счет, сэр?- сказала она, останавливаясь.- Что ж, семь раз по пинте за два пенса это, семижды два, будет шилинг и два пенса, да еще эти три утра по кварте за четыре пенса будет шилинг, да шилинг и два, выходит два шилинга и два пенса, сэр.


стрелка вверхвверх-скок