автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Гегеля я держал в шкафчике. Они у нас без замков, но оттуда ничего не пропадало, если не считать моего значка о высшем образовании и книжки одного московского литератора, которую мне и читать-то не хотелось, но просто из чувства долга. Жаль только, что та книга была из тёщиного серванта.

Вот тогда я и принёс гегелевскую «Феноменологию духа», в виде эксперимента. Нет, пришлось дочитывать до самого конца.

А в конце оказалось, что это вообще не Гегель писал, а какой-то Розенкранц записывал его лекции, а потом публиковал свои конспекты, чтоб их переводили на русский, чтобы мне слаще дремалось в вагончике; за что и спасибо.

(...иногда сам себя спрашиваю: а изначальный лектор вообще-то понимал о чём толкует, или просто зарабатывал на жизнь тем, что изобрёл заковыристый способ жонглировать «вещью в себе», «вещью на себе» и прочими вещами в различных позициях?

Но одно место я понял досконально – там где идёт рассуждение, что германскому каменщику для выполнения дневной нормы надо съесть полфунта сала и фунт хлеба, тогда как французский и одной гроздью винограда обходится...)

Летом на Декабристов 13 началась реконструкция.

Мой отец решил сделать ход в пристроенную комнату прямиком из гостиной, а дверь с веранды заложить. Зимой в комнату будет доходить тепло от печки и в ней уже можно жить. Заодно и всей хате сделали капитальный ремонт.

После перестройки я перешёл в ту комнату, а к Наташе приехала её подруга из Шостки. Они раньше вместе учились в техникуме. Потом подруга вышла замуж, развелась, но не жалела, потому что она умела шить джинсы как «Levi's», хотя материал, конечно, не  тот, но  всё равно хорошо зарабатывала.

Невысокого роста, смуглая такая, с крашенными волосами и с очень даже симпатичной фигурой. Но я полностью держал себя в узде и глазам воли не давал, и у Наташи ни разу не спросил: эта её подруга в отпуске, или как?

Вернувшись с работы, я садился за стол и читал со словарём книги на английском языке или газету британских коммунистов Morning Star, ну, может они были не совсем коммунистами, однако, их газету продавали в киосках Союзпечати по 13 коп., а после ужина работал над переводами, так что с гостьей особого общения не поддерживал.

Не знаю, откуда Ира узнала про пополнение на Декабристов 13, но она вдруг начала меня расспрашивать про Наташину подругу, а потом сказала, что сама хочет переехать в Конотоп, и чтоб я поговорил с моими родителями.

В Конотоп я вернулся как на крыльях и сразу же позвал отца с матерью во двор.

Они сели на лавочку под деревом, а я на ступеньку крыльца веранды и рассказал о желании Иры переехать сюда. Я совершенно не был готов к тому, что произошло дальше.

Моя мать скрестила руки на груди и сказала, что Иру она не примет, потому что вдвоём им тут не ужиться. Слова её я слышал, но мне не доходило: как же так? – моя мать всегда была за меня, а теперь сидит на лавочке скрестив руки и говорит, что не пустит Иру на Декабристов 13.

Я обернулся к отцу за помощью. Он пожал плечами:

— А что я? Хата на неё записана, она тут хозяйка.

Во дворе давно уже было темно и в свете лампочки из веранды я отчаянно пытался найти какой-то довод, хоть что-нибудь, но, по тому, как непримиримо спокойно сидит моя мать, видел, что это бесполезно – её ничем не проймёшь.

Отец ушёл в дом, а я всё так же сидел на ступеньке и тупо молчал.

Звякнула калитка и вошла Наташина подруга, но одна, без Наташи.

— А что это вы такие?– и она присела на лавочку рядом с моей матерью.

Та сразу оживилась и начала говорить, что завтра они вчетвером—мои родители, Наташа и Леночка—поедут на Сейм в рембазовский лагерь отдыха на всю неделю, но холодильник полный и всё, что надо, сами себе сготовите.

Подруга поддакивала и повернулась так, чтобы свет из веранды рельефно обрисовывал её большие груди обтянутые мягкой водолазкой.

Даже ошарашенный результатом переговоров с родителями, я понял, что обречён, и что если меня оставить один на один с такой грудью, без никого во всей хате, никакая узда не выдержит. Себя-то я знаю – за целую неделю мою праведность не спасёт даже совпадение её имени с именем моей матери. И чем бы там ни был заполнен холодильник, но преуготованный к закланию агнец невинный – это я...

На следующий день после работы я не пошёл, как обычно, вдоль путей и заводской стены, а сел на поселковый трамвай и доехал до тринадцатой школы.

Оттуда я двинулся вдоль по Нежинской, заходя во дворы хат с одним и тем же вопросом:

— Где тут можно найти квартиру?

В тридцать каком-то номере мне сказали, что в хате под берёзой напротив Нежинского магазина, кажется, сдают.

Берёза нашлась где сказано и до того старинная, что кирпичная хата под ней смотрелась совсем маленькой, хотя на самом деле состояла из двух комнат и кухни, не считая полутёмного коридора-веранды.

Хозяйка хаты, одинокая пенсионерка Прасковья Хвост, с подозрением осмотрела меня, но показала комнатушку два на три метра, окно которой выходило на широкий ствол берёзы в запущенном палисаднике.

Треть комнаты занимала железная кровать довоенного образца. Вход был из кухни, а вместо двери в нём висела пара шторок; направо из той же кухни, за такими же шторками находилась хозяйкина комната.

Для меня очень важно было уйти с Декабристов в тот же день и мы условились за 20 руб. в месяц.

(...впоследствии Лида из нашей бригады мне говорила, что На Семи Ветрах можно найти квартиру и за 18 руб., но я не ушёл от Прасковьи...)

Придя на улицу Декабристов, я одолжил у соседа Колесникова возок, поставил его возле калитки, и только потом зашёл во двор.

Галя сидела в кресле гостиной и смотрела телевизор. Я вежливо поздоровался, сказал, что не голоден и прошёл в свою комнату – снимать книги с полок и разбирать этажерку.

Окна комнаты не открываются, в них сделаны только форточки, и, чтобы всякий раз не переобуваться на веранде в домашники и обратно, я простелил через гостиную и кухню развёрнутые листы Morning Star, по которым и ходил туфлями.

Молодая женщина непонимающе следила из своего кресла за моими манипуляциями с газетным тротуаром и как  я утаскиваю книги и запчасти этажерки. Возок, ожидавший на улице ей не был виден. Всё уместилось, только ехать пришлось медленно: лакированные полки уложенные поверх книг скользили друг по дружке.

В хате на Нежинской к домохозяйке успела присоединиться ещё какая-то старуха и они, притихнув, наблюдали как подпольщик заносит стопки нелегальной литературы на свою новую явочную квартиру.

Я вернул возок хозяину, собрал постельное и кое-что из одежды – одесский портфель уже стоял наготове, затем очень вежливо попрощался с Галей, оставляя её и телевизор наедине, потому что я умею побеждать с достоинством.

(...в принципе это не её вина, что угодила в самую гущу семейной распри; зато потом она смогла выйти замуж за хлопца с Посёлка, хотя и не насовсем, но это уже её личная история...)

~ ~ ~


стрелка вверхвверх-скок