автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





А тем временем каменщики подняли из вагончика на линию свои инструменты.

Та часть стены, на которой предстоит работать бригаде, называется «захватка». Из конца в конец захватки зачаливается «шнýрка» – толстая рыболовная леска местами испачканная присохшим раствором, с хвостатыми узлами в тех местах, где удар чьей-то неосторожной кельмы рассёк её, туго натянутую вдоль растущей стены, вызвав разноголосую, но единогласную реакцию каменщиков вдоль захватки:

— Какая опять падла?..

Шнýрка нужна для поддержания общей горизонтальности в порядовке кирпичной кладки.

Справа от каждого каменщика кран оставляет ящик с раствором, он же «банка». Объём ящика-банки невелик – всего четверть тонны. Когда раствор из банки выработан, порожняя тара краном же отправляется к строповщицам на растворную площадку для наполнения из неизрасходованной, или же вновь подвезённой  кучи «грязи».

Когда «грязь» в ящике рядом с каменщиком утрачивает свою эластичность, для её восстановления нужно просто добавить воды, принесённой помятым жестяным ведром из многотонной ёмкости неподалёку от захватки, и перемешать его с ней совковой лопатой. Поэтому из каждого ящика торчит черенок вонзённой в раствор лопаты. Правда, основное её назначение – перебрасывать раствор из ящика на кладку.

Затем лопата втыкается обратно, каменщик берёт свою кельму—размером с большой кухонный нож, но с треугольной лопаткой вместо лезвия—и разравнивает ею раствор брошенный поверх предыдущего ряда кирпичей для укладки следующего.

Слева от каменщика стоит поддон кирпичей, 300-400 штук, уложенных в плотные ряды друг на друге. Выхватив кирпич с поддона, каменщик кладёт его на раствор и постукиванием окованной железом рукояти кельмы подгоняет его до соответствия с высотой и направлением заданными натянутой шнýркой, если это лицевой ряд, либо с уже положенным лицевым рядом, когда кладётся ряд задний.

Если, по ходу кладки, требуется кирпич особого размера – половинка, трёхчетвёрка или, самая маленькая, «чекушка», каменщик пускает в ход кирочку—кайло в миниатюре—обрубая лишнее.

Когда кирпичи на поддоне закончатся, крановщик подаст следующий поддон, зацепленный из уложенных внизу Катериной и Верой Шараповой.

Такая вот ритмическая смена движений: наклон – бросок, наклон – удар, плюсуясь с пребывания на открытом воздухе, равносильна чистопробной аэробике с элементами тяжёлой атлетики. Упорядоченое и последовательно зацикленное движение, можно даже сказать – спиралевидное. Уяснила?

Ну, а теперь можешь наплевать и забыть всю эту патетическую хрень, потому что стройка это не цирк с разглаженным песочком арены.

Стройка – опасная зона, где в непредвиденных местах затаились копьевидные концы арматуры, где с виду крепкий кусок доски внезапно обламывается под ногой, где с крыши падает ведро кипящей смолы (и хорошо, если истошный крик «беги!» заставит без раздумий метнуться в сторону, а не разевать варежку кверху: а чего это там, а?), где хряскает о землю чугунный радиатор отопления, сброшенный с четвёртого этажа вышедшим с зоны блатным после очередной ходки, который швырнул его, просто так, без оглядки: а, ну-ка, секанём  – на кого бог пошлёт?...

По большому счёту, стройка – это жизнь. И тут, как в жизни, надо не только жить, но и—извини за повторную патетику—выживать.

Ну, и сами каменщики, конечно же, не роботы, а люди. А люди, если хорошенько окрысятся, то кого угодно выживут... хотя, о чём это я?.. Ах, да – стройка!.

На стройке у каменщика не остаётся много времени для истолкования изотерических посланий от посвящённых избранным, или дешифровки знаков начертанных по небу вязью облаков.

Дождись перекура и – пожалуйста! Вплетай какой угодно символ в куда душе угодно...Покуда бригадир Хижняк не поднял шнýрку на следующий ряд и не прокричал вдоль линии «захватки»:

— Гоним-гоним!

На что Пётр Лысун откликнется уныло:

— Чё? Опять вперёд? А где он перёд этот?

И тут – просто хватай лопату и живи дальше...

(...в позапрошлом веке на границе с Англией, а может с Шотландией, один фермер неслáбо зарабатывал на исцелениях. Причём без всякого шарлатанства. Целил он душевнобольных. При условии, чтоб их близких при этом и близко не было.

Привозят к нему такого, скажем, страждущего, который уже заколебал всех домочадцев особым видением мира, в котором он – чайник:

— Ах, осторожней, я фарфоровый! Разобьёте!

И наутро фермер выводит его в поле с разношерстными представителями от других сервизов—хрустальные фужеры, там, солонкa без крышечки, бижутерия тоже попадалась—и аккуратненько впрягает всю эту дзинь-компанию в плуг. А затем, разумеется, пашет поле.

К вечеру дня 88% стеклотары вспоминали о происхождении видов и делали ему замечания, что с человеком нельзя так обращаться, не гуманно это. Самые упорные скороварки на второй день начинали прикидываться людьми и тогда фермер возвращал семье и обществу вполне восстановленных членов.

За плату, конечно; плюс бонус – поле вспаханное надурня́к...)

Ира не верила в трудотерапию на свежем воздухе, она больше полагалась на народные средства. В ту зиму она повезла меня к колдуну в ичнянский район черниговской области.

В село мы приехали в сумерках, потому что зимой быстро темнеет. До отправления автобуса обратно оставалось полчаса и местные дети на улице, с какой-то даже гордостью, указали нам дом колдуна.

Дверь в добротную хату открыла обычная сельская баба. На кухне оказалась ещё пара посетителей, но не из автобуса; я бы их запомнил. Следовательно, откуда-то неподалёку.

Молодая пара, с виду супруги. Сидят за столом, он борщ ест, а она нет, просто присматривает. Время малость не совсем для борща, но я не вмешиваюсь – может это так колдун прописал.

Баба провела Иру в следующую комнату и через две минуты оттуда вышел колдун. Черноволосый, лет под пятьдесят в рубахе хаки от общевойсковой парадки.

Мы с ним посмотрели друг на друга, не моргая, и он вернулся к Ире. Вскоре она вышла вся взволнованная и мы пошли на автобус.

По пути в Нежин Ира поделилась, что я стал таким из-за того, что мне давали «дання» и случилась передозировка, но сегодня меня лечить бесполезно, потому что не та «кватера», то есть луна пребывает в фазе неподходящей для процедуры. И что больше у колдуна мне делать нечего – меня нужно подменить каким-либо единокровным родственником. Так что впоследствии с Ирой вместо меня пару раз в Ичню ездила моя сестра Наташа.

(...кажому известно: что «дання» это приворотное зелье применяемое женским полом, чтоб в них влюблялись.

Заранее намеченной жертве предлагают угоститься чем-то съестным, куда подмешана кровь от менструации приворачивающей.

Всё-таки, они первыми начали эксперименты на людях проводить...)

Суеверия я, в общем-то, ни во что не ставлю, но пока звякаешь кельмой о кирпич, или раствор лопатишь, то голова остаётся, в основном, свободной и в ней чего только не переворачивается.

(...если, чисто гипотетически, допустить, что дання имело, таки, место, тогда: кто, где, когда?

Не помню на котором году работы в СМП, в голове всплыли два предположения:

              1. кефир, который принесла мне Мария, когда я принципиально лежал в нежинской городской больнице;

              2. варёная колбаса, которую мне скормила однокурсница Валя со сросшимися на переносице чёрными бровями, по ходу нашей совместной школьной практики на станции Носовка, хотя есть мне не очень-то и хотелось.

Однако, поскольку я ни на одну из них не запал, гипотеза с треском проваливается, а ичнянский колдун остаётся с носом и отправляется на скамейку шарлатанов...)


стрелка вверхвверх-скок