автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





В Конотоп Ира приезжала и без тебя. Например, на Владину свадьбу в начале зимы.

Он женился на Алле, у которой уже был ребёнок и которая работала в большой столовой. И свадьбу устроили в той же столовой на окраине города, где останавливается дизель-поезд на Дубовязовку.

«Живая музыка» включала в себя крепко облысевшего Чепу и, пока ещё, кучерявого Чубу. Временами, по просьбе гостей, Владя тоже начинал петь с экс-Орфеями. Всё было вкусно, громко и весело.

Но это было на второй день её приезда, а вечером первого дня у меня случились два открытия.

Во-первых, о скрытых ресурсах человеческого организма, когда поздно вечером мы с Ирой вышли через веранду в пристроенную комнату. Зимой она не отапливалась и туда просто сносили всякие домашние вещи.

На плечи Ира набросила какую-то из курток с вешалки на кухне. Ей всегда нравилось что-нибудь примерять.

В комнате среди прочих ненужностей стояли два старых кресла, ещё с Объекта, с деревянными подлокотниками под жёлтым лаком и мы занялись любовью. В такие моменты я не думаю ни о каких агониях...

Мне показалось, что мы кончили вместе, но Ира, с полузакрытыми глазами, стала стонать:

— Ещё!.. Ещё!..

До сих пор я твёрдо знал, что после оргазма нужно отлежаться хотя бы с полчаса.

— Ещё!..

И я снова встал и мы снова продолжили над свежевыплеснутым на доски пола семенем. Такое невозможно, но, оказывается, всё же бывает...

Второе открытие—о белых пятнах в области сознания—случилось, когда мы с Ирой вернулись в гостиную.

Отец мой уже ушёл в спальню, а моя мать, которая в тот вечер совсем расклеилась, сидела на диване раскинув руки на сиденье, не глядя на включённый телевизор. На экран смотрела только Леночка из пока что не раздвинутого кресла-кровати.

Свет горел лишь в гостиной и здесь же негромко бубнил телевизор. Моя мать немного поохала и попросила меня с Ирой отвести её в спальню, а то сил больше нет. Мы взяли её под руки с двух сторон и помогли подняться.

Всё так же охая и шаркая тапками по полу, она, при нашей поддержке, двинулась к двери в тёмную кухню.

Так, втроём, мы миновали середину комнаты под люстрой с пятью белыми плафонами, из которых только один рисовал круг желтоватого электрического света на потолке. Когда до двери оставалось метра два, окружающий нас свет вдруг померк и я оказался в темноте, но не кромешной, потому что мог различить, что занимаюсь этим со своей матерью в основной позе нецивилизованных приматов. Ужас встряхнул меня как удар током и я вновь очутился в гостиной.

До шторок в дверях на кухню оставался ещё метр пути. Я испуганно взглянул на Иру поверх белого платка на голове моей матери. Ира, сдвинув брови, старательно смотрела не на меня, а на опущенный профиль моей матери и, типа, ничего не заметила.

Случившееся было всего лишь видением, однако, чуть более продлённым, чем та секунда бега сквозь древнегреческую ночь.

Я попросил Иру остановиться, выскочил на кухню и включил там свет. Мы отвели мою мать в спальню и посадили на кровать, где мой отец что-то пробормотал во сне.

Мы вернулись в гостиную. Я разложил кресло-кровать для Леночки и раздвинул диван для нас.

Скоро в хате настало сонное царство. Только гулкое тиканье из пластмассовой коробки настенных часов над телевизором мерно стучало мне по вискам. Они тоже не знали что это было и за что мне такое...

Принимая тетрадки с рукописями моих переводов, Жомнир, как и прежде, вскидывал кустистую бровь и начинал читать, вставляя карандашные пометки между широко расставленных строк, хотя и соглашался, что и его варианты – не то.

— Твоя беда, Сергей, что мова не родной тебе язык. Ты не впитал её с молоком матери.

Я не стал доказывать, что первые месяцы жизни меня прикармливали молоком гуцульских коров. Он вышел в свою архивную камеру и вернулся с небольшой книжкой:

— Рассказы Гуцало... Вот как надо писать.

Жомнир принялся вычитывать оттуда отдельные предложения, прищёлкивая языком в конце особо «красномовных», потом отдал книжечку мне – учиться.

(...я прочёл тот сборник и другие книжечки Гуцало.

Что поделать, если меня не цепляют описания перезвона утренней росы на огуречной рассаде? (За что, кстати, Есенина я тоже не люблю, хотя он и рязанский.)

К тому же, после «Зачарованной Десны» Довженко в эту тематику соваться стыдно: в ней ты обречён на жалкое крохоборство.

А когда Гуцало попытался писать о жизни в городе, то съехал до уровня фейлетонов сатирического журнала «Перець».

Не спорю, в одном из рассказов он подметил красноватую кирпичную пыль на чёрных телогрейках каменщиков, но эта деталь у него ни к чему не пристёгнута. Болтается как вялый энтот в необъятной энтой...

Детали должны работать на конструкцию в целом.

Созвездие Южного Креста в ночном небе и красноватый отсвет фонаря в рыжих волосах доктора, что задержался на пустой палубе корабля, исподволь подводят читателя к конфликту проституции и священничества, о котором Моэм расскажет в «Дожде»...)

Однако, Жомниру виднее, и я начал восполнять недостатки молочного питания в моём младенчестве и ликвидировать свою  неаттестованность по украинской литературе в годы отрочества.

На обложке тонкой тетрадки я написал «Укр. Лит-ра» и прочитал все книги  украинских литераторов с двух длинных полок в библиотеке Клуба КПВРЗ, записывая в тетрадку имена пройденных авторов с названиями их творений.

Тут и Леся Украинка со своей мамой Олёной Пчёлкой, и Панас Мирный с его волами, и великий Кобзар, и Вовчок, и Франко, и Янковский (кумир Жомнира) и много кого ещё в алфавитном порядке. О некоторых из них даже сам Жомнир знал лишь по обзорным лекциям в конспектах своих студенческих лет.

(....просеяв всё это сквозь решето и сито внимательного чтения, могу сказать, что, в плане художественной ценности, большинство из авторов не потянули сотворить что-либо выше уровня «Мороз крепчал...» из не-одноимённого рассказа Чехова про писательницу-надомницу.

Как подмечено в украинской народной пословице: «где нет соловья, будешь слушать и воробья».

Коль скоро во всех просвещённых странах Европы есть писатели, то давайте и у себя заведём!

Заведённые так и остались всего лишь пересказчиками европейских мод, за что честь им и хвала – родная мова начинает печататься на бумаге; но это уже политика, а я говорю о литературе.

Из украинской литературы только трое не ударят лицом в грязь пред мировыми стандартами:

  1. Поэт Кандыба, он же Олесь, который годами ходил по колено в крови на киевской бойне и при этом писал мировые стихи, пронзающие своей нежностью.

  2. Писатель Василь Стефáник.

  3. Писатель Лесь Мартóвич.

Мастер знает что хочет сказать, потому что ему есть что сказать и, в результате, он умеет сказать это. Кропотливый труд и упорная учёба тут ни при чём, ведь  люди не учатся умению дышать.

Прочие бумагомараки просто динькают валдайскими колокольчиками в попытке изобразить новомодные вальсы Штрауса, которые маэстро создаёт к восторгу и восхищению приличной европейской публики.

Но мы всё равно их нагоним и – перегоним! Допишем и – перепишем!

Праця ця – цяця!..)

Так что после работы мне было чем заниматься.

Из электрички тоже получился неплохой рабочий кабинет. Полтора часа – это огромный кус времени. Поэтому по пятницам я выходил на работу с портфелем, а после работы, в вагоне электрички, доставал из него тонкую тетрадь, ручку и томик рассказов Моэма на английском языке.

Склонясь над чёрными значками шрифта вдоль плотно спрессованных строчек страницы, я погружался в густую ласковую ночь экзотических южных морей, где пряный аромат цветущих джунглей разносится за много миль от островов и, вынырнув оттуда с парой корявых строк для тетрадки, укладывал добычу в арифметические клеточки, чтоб снова пойти на погружение, и там опять брести по песку пляжа вдоль белопенного, даже в темноте, прибоя и заторможено вглядывался в ночь через стекло вагонного окна...Что?. Приостёрный?.. Так быстро? ...следующая Нежин.

Это было вкусное время...

Раскладывать тетрадь и книгу поверх портфеля на коленях – неудобно, но и проблеме письменного стола нашлось элегантное решение.

По пятницам, переодевшись после работы, я вынимал из своего шкафчика кусок фанеры, служившей в нём полкой для головных уборов. Кусок фанеры 50х60см подмышкой не бросается в глаза и не мешает заходить в автобус, или вагон электрички.

По прибытии в Нежин письменный стол отлично умещался в ячейке автоматической камеры хранения, а портфель ехал на Красных партизан, в узкую спальню, под стол с тюлевой скатертью, на котором стояло старое трюмо.

Расходы на хранение фанеры в ячейке составляли 30 коп.: 15 коп. – чтобы установить шифр внутри дверцы и захлопнуть её, 15 коп. – чтобы открыть, набрав шифр с наружной стороны.

Однажды на обратном пути дверь ячейки заклинило. В таких случаях её вскрывает дежурная по вокзалу особым ключом и в присутствии милиционера. Правоохранитель предварительно спросил какие вещи я туда поставил.

Чтобы не напрягать мужика, я и не заикнулся ни про какой письменный стол, однако, он отказывался верить даже и в кусок фанеры. Когда дежурная открыла ячейку, а я, вытащив эти свои 50х60см, отошёл, он ещё долго заглядывал в пыльную пустоту ячейки.

Как говаривал наш бригадир, Микола Хижняк: «зазирав, як та сорока у порожню кiстку».


стрелка вверхвверх-скок