автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ супружеская жизнь

Когда Гаина Михайловна, потупя взгляд, осторожно спросила как ко мне относятся в бригаде, я прекрасно видел куда она клонит — как, в смысле, меня там терпят с моей подмоченной репутацией?

Вобщем-то, да, не каждый коллектив потерпит в своих рядах кого-то с высшим образованием на должности не соответствующей диплому.

Именно этим объясняется крик души крепильщика Васи на шахте «Дофиновка» :

- Ты своим дипломом позоришь нашу шахту!

То есть, делаешь из неё какой-то непонятный сброд...

В СМП-615 репутацию мне подмочила кассирша Комос, которая знала, что я учился в Нежине и знала даже на кого.

Её дочь Алла когда-то имела затяжные серьёзные отношения с моим братом Сашей, и я однажды был в гостях у Комосов; но потом Алла постригла свои дивные длинные волосы, а Саша пошёл в приймы к Люде.

Кассирша Комос выдавала нам зарплату.

Для этого автобус привозил нас со стройки на базу СМП-615, и в вестибюле первого этажа административного корпуса мы получали деньги из квадратного окошечка в стене.

Но прежде приходилось стоять во взбудораженной очереди, а потом сгибаться и засовывать голову в проём окошечка, чтобы там расписаться в ведомости.

Вот эта заключительная поза мне как раз и не нравилась. Голова твоя где-то там, непонятно где, а зад торчит снаружи на милость и усмотрение очереди разгорячённой предвкушением.

Поэтому, дойдя до окошка, я не стал сгибаться, а просто придвинул ведомость к себе — на край подоконничка — и расписался.

Тем более, что Комос видела, что это я уже был на подходе.

Тут-то она и закричала из-за окошечного стекла:

- Серёжа! А где голова?

- Меня гильотинировали.

-- Чего?! Да что ты тут из себя строишь? Думаешь диплом получил, так и — всё? Ты ведь с Ольгой к нам в гости приходил. Мы ещё самогон вместе пили!.

Вот что мне никогда не нравилось, так это панибратство, поэтому я так прямо и сказал кассирше Комос:

- Вы ошибаетесь. У вас в гостях мы пили спирт и берёзовый сок, а самогона там не было.

Вобщем, поставил её на место; но зарплату она мне выдала и из неё хватило даже вернуть Тоне те 25 руб., которые она мне одалживала на цветы, когда вы в роддоме были.

До этого всё никак не получалось...

Вобщем, из-за болтливой развязности кассирши мне так и не удалось скрыть от бригады свою дипломированность.

Но особой дискриминации ко мне не применяли, а года через четыре я даже привинтил на спецовку значок-«поплавок», который выдаётся вместе с дипломом.

Как-то подумалось: а чего он будет валяется в серванте? Взял и привинтил.

Летом, конечно.

Очень даже неплохо смотрелось — нежно-голубая эмаль значка с золотистой книжечкой по центру на чёрной выгоревшей спецовке х/б.

Месяца полтора так и ходил, а потом утром открываю шкафчик — спецовка на месте, а от значка только дырочка осталась.

Но это не наши, тогда на объект много кого нагнали...

Так что тёще, в следующий свой приезд, я дал вполне предсказуемый ответ:

- Гаина Михайловна, в нашей бригаде десять человек ко мне относятся хорошо, а один положительно.

- Откуда ты знаешь?

- Анкетирование провёл. Устное, по отдельности.

- Так прямо и спрашивал «как вы ко мне относитесь?»

(...интересно, а откуда бы я эти цифры взял? Кстати, некоторые потом тоже спрашивали:

- А ты ко мне как?..)

Да, жизнь перевернулась целиком: прежде я на выходные ездил из Нежина в Конотоп, а теперь из Конотопа в Нежин.

В пятницу, после работы, электричкой в Нежин; в понедельник шестичасовой утренней — обратно.

Три раза утреннюю я проспал и начал возвращаться вечером по воскресеньям — опасался, что опоздания повлияют на моё место в очереди на квартиру.

(...когда в Америке существовало рабство негров, некоторые их семьи оказались разделёнными.

Допустим, муж на плантации у одного хозяина, а жена за несколько миль у другого. По праздникам муж её навещал.

Такая жена называлась broad wife.

Я когда узнал, то аж пожалел, что английский знаю, очень оно меня, почему-то, расстроило...)

Из-за того, что в Нежине нет трамваев, автобусы, пользуясь своей незаменимостью, совершенно распоясались.

Так что на жёлтые жестяные таблички закреплённые на столбах возле их остановок, с указанием точного времени, когда автобус номер имярек должен тут появиться, лучше вовсе не смотреть — одно расстройство. По расписанию на жести тут уже три пятых номера должны были пройти, а ты ещё и одного не дождался.

Потом покажется вдали, даря надежду — наконец-то! — и пройдёт мимо не останавливаясь, потому что и так уже битком...

Однако, в тот вечер нам с Ирой повезло. Только-только мы пришли на остановку, как сразу же и автобус подкатил.

Был вечер субботы, а вышли мы потому, что позвонил Двойка и пригласил к себе на преферанс.

На последнем курсе он жил уже не в общаге, а где-то на квартире, вот мы и условились встретиться на главной площади.

Туда всего-то две остановки, так что не подвернись тот автобус, мы бы и пешком дошли.

Ира держалась бы за мою руку, чтоб не скользить в сапогах по снегу, а снег при этом ярко бы белел кругами в конусах света от фонарных ламп над тротуаром...

Одеваясь в спальне перед выходом, Ира попросила меня подать поясок от её платья — длинную матерчатую полоску.

Из-за узости спальни, чтобы не протискиваться между постелью и коляской, я просто бросил ей его. Но один конец держал в руке, на всякий, если она вдруг не поймает.

Но она как раз в этот момент наклонилась застегнуть замок на сапогах и летящий конец пояска охлестнул её согнутую спину.

Меня поразило до чего точь-в-точь как в кинофильме «Цыган», когда Будулай перед уходом на фронт хлестнул кнутом свою жену.

Типа, у них такой обычай перед долгой разлукой.

Ира даже и не заметила ничего, а я утешился мыслью, что я не цыган, и сейчас не война...

Когда автобус торопливо въехал на площадь, на остановке уже столько скопилась народу, что и в два не влезут.

Я сошёл первым и подал Ире руку — поддержать.

Она едва успела спуститься, как толпа ломанулась в двери автобуса, но я успел отгородить Иру спиной.

И тут раздался вскрик какой-то девушки — её чуть не сшибли с ног, но она успела ухватиться за борт автобуса у двери, чтоб не упасть, а стадо так и пёрло по ступенькам внутрь.

Мне, как человеку не только благородному, но и галантному, это показалось абсолютно неправильным, тем более в присутствии моей жены, и я, со своей стороны потока, крикнул девушке за всех:

- Извините!

Тут кто-то из толпы не захотел уступить мне в галантности и он решил, что это я её толкнул, а может ему было всё равно кого — лишь бы наказать, но, крутанувшись из давки, он нанёс мне удар в скулу.

И тогда я громко произнёс — мне даже показалось, что толчея вокруг на миг забыла про автобус и обернулась на мои слова; даже полная луна в небе как-то внимательно застыла, услыхав:

- При всём своём непротивленстве, такое не могу стерпеть.

И я ответил ударом на удар.

Наверное, он был там не один, или взъярённые ожиданием хлопцы вмиг обернулись сворой, потому что на меня посыпались удары со всех сторон: нашли на ком сорвать.

В ответ, я мог лишь закрывать лицо и голову согнутыми в локтях руками, хотя, по-моему, моё тело всё это делало само по себе, без моего участия. Мне оставалось только слышать невразумительные крики.

Кто, кому, о чём?

Когда донеслось рычание заводящегося мотора, я почему-то был уже с обратной стороны автобуса в перекрёстном свете фонарей окружающих площадь, но, что ещё непонятнее, по-прежнему на ногах, только без шапки.

Наверное, распсиховавшихся оказалось слишком много и они мешали друг другу сшибить меня на укатанный снег площади.

Свора разбежалась, чтобы успеть вскочить в захлопывающиеся с той стороны двери.

Автобус уехал и я вернулся на остановку, где, среди десятка так и не втиснувшихся, стояла Ира с моей кроличьей шапкой в руках.

В стороне, у тёмного киоска виднелся Двойка пришедший встречать нас на площади.


стрелка вверхвверх-скок