автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ супружеская жизнь

И вот с тех пор, после прихожей и ванной, я прямиком отправлялся на кухню. Сам себе положу и ужинаю, но холодильник не открываю, чтобы Гаина Михайловна потом Ире свои тихие выговоры не зудела.

По ходу ужина и ты на кухню прибегала и начинала что-то говорить на своём, пока ещё не очень понятном языке.

Впрочем, это я опять вперёд забежал...

Чтобы удержать Иру, мою Иру, чтобы она оставалась моей и только моей, я ступил на путь праведной жизни.

(...кодекс праведника в киоске на купишь, но он мне и не нужен был.

Любой человек и без кодексов знает когда он правильно поступил, а когда нет.

Даже если твоему неправильному поступку есть тонны оправданий и обоснований, или даже писаных законов, и даже если все вокруг поддержат: «молодец! хорошо и делаешь!», ты всё же знаешь, про себя, что так совсем не надо, и в этом будешь прав, потому что себя не обманешь — уж ты-то знаешь, что правильно, а что нет.

Они похвалят и разойдутся, а тебе жить дальше и стараться забыть о том, что сделал, или глушить это ещё бóльшими неправильностями...

В моём стремлении к праведности имел место личный интерес: если я всё делаю правильно, то и по отношению ко мне не может случиться что-то неправильное: это было бы слишком несправедливо.

Вот на что я рассчитывал.

Эту надежду и упование я тогда и не пытался даже определить словами, а просто очень старался всё и во всём делать правильно...)

Вот почему у каменщика Петра Лысуна на кладку санузла уходило на 2-3 часа меньше, чем у меня; нет деревянных закладных? Ничего — гоним дальше, при установке двери плотники чего-нибудь схимичат.

Можно сказать «поедят!» и оставить «пузо» в перегородке, всё равно после нас придут штукатуры и заровняют излишне толстым намётом раствора.

Но это неправильно.

Поэтому моей специализацией в бригаде были гипсовые перегородки, а у Петра — санузлы.

Что, впрочем, не догма — всегда случаются моменты для «гоним-гоним!» и вынужденных рокировок...

Но и этого мало. Помимо праведной стези в текущей жизни, я пытался исправить свои проступки в жизни прошлой. А тут уже без покаяния не обойтись.

Когда я пришёл в общагу, бывший первокурсник Сергейка из Яблунивки уже доучивался свой четвёртый год на англофаке, но жил по-прежнему в 72-й комнате.

Я вернул ему толстый англо-русский словарь под редакцией Мюллера.

- О! А это откуда?

- Я у тебя его украл.

После секундного замешательства все бывшие в комнате разразились громким хохотом, к которому невольно присоединился и я.

(...что тут весёлого?

В рассказе «Джейн» Моэм поясняет — нет ничего смешнее правды...)

В библиотеке Клуба КПВРЗ никто не смеялся, когда я вернул пару украденных оттуда книг и объяснил, что одной не хватает, но я готов возместить. Извините.

Они простили меня без возмещения и даже не аннулировали мой читательский формуляр

Через две недели мой отец стал выговаривать мне, что я себя веду как будто не того, и он ожесточённо крутанул выставленным из кулака указательным пальцем возле своего правого виска.

Я перевёл его жест на язык Писания:

- Пойдите и возьмите Его, ибо Он не в себе.

- Опять херню сморозил! Заучился! Тебя за этим в институт посылали?

Тогда я понизил планку и перешёл на украинский фольклёр.

- А когда батькова хата сгорит — в какой стрехе воробьям прятаться?

Отец мой не понял юмора, эту притчу он не знал (в последующие неделю-две куда-то запропастились спички от газовой плиты на веранде; но потом всё устаканилось и вернулось на круги своя).

- Мне перед людьми стыдно! В трамвай зайдёшь и — застыл как статуя, только в окно смотришь.

- Так что мне в том трамвае чечётку бить?

- Нет! Просто будь как все: «привет!», «здорово!», «как дела?». Не будь же ты отщепенцем!

Но тут в программе «Время» показали работника архивного отдела Центральной библиотеки им. Ленина в Москве, который в сером халате пришёл с повинной, что на протяжении ряда лет крал ценные издания с места работы.

Мне стало ясно, что я не один такой «не того».

Но его-то что довело до праведничества?

- Шубовидная форма шизофрении.

Нежданно зайдя на кухню услыхал я как мой отец пересказывает моей матери диагноз, которым, как видно, Тамара поделилась с Ирой на четвёртом километре.

А вот ичнянский колдун, после двух визитов к нему моей сестры Наташи, сказал, что дело сделано и я — здоров.

Иру это очень обрадовало, а меня нет.

Жить стало скучно. Затих гудевший мощью поток сознания, в котором нужно было выбирать фарватер, как плотогонам при спуске по бурлящей пене водопадистых карпатских рек.

Я всё ещё мог видеть прорывы невозможного в мир повседневности — где все, как все — но видел уже как бы через ту пыльную решётку из романа Булгакова, которая отменяет пиратские бригантины среди неведомых морей.

Пропал накáл и полнокровное биение сопричастности.

(...одно дело, если ты в натуре несёшься на плоту с прыгающими под ногами брёвнами, и совсем другое, если это всего лишь компьютерная игра и в любой момент можно нажать паузу, когда закипает чайник...)

- Верните мне мою шизофрению,- с искренней грустью сказал я Наташе, но было поздно...

На нежинском перроне, возле того угла вокзального здания, где висят круглые часы на торчащей из стены штанге, мы с Ирой ждали электричку в Конотоп.

На ней была жёлтая кофта с рукавами в три-четверти. И день тоже был солнечный, летний. Ира улыбнулась мне и сказала:

- Когда я стану плохой, ты меня такую помни, когда я люблю тебя.

- Что ты болтаешь? Ты не можешь стать плохой.

- Не спорь. Я знаю.

- Как ты можешь знать?

- Знаю. Я — ведьма.

Глаза её погрустнели и в них закралась лёгкая косинка. Такая же лёгкая, как и моё разочарование: а мне-то думалось, что она — влюблённый дьявол, как из той книги, которую я украл для Новоселицкого.

- Не переживай,- сказал я.- Я ведь тоже ведьмак.

Хотя какой я ведьмак, самое бóльшее — чернокнижник.

На эту мысль меня натолкнул цвет обложки «Феноменологии духа» Гегеля, которую я купил в Одессе и читал в вагончике во время обеденных перерывов.

Ну, ладно, «читал» — слишком громко сказано. Больше страницы за один обед осилить я не мог, необоримо засыпал.

Интересно, переводчик понимал что он переводит, или переводил «недоумевающим умом»?.

В том магазине мне эту книгу не хотели продавать. Две продавщицы чего-то мялись, переглядывались.

В ту пору мне без слов понятно было, что они ждали не меня — за этой книгой должен был придти другой чернокнижник, ну, а теперь я уж не знаю что и думать.

Какая разница кто что покупает в мире, где все, как все?

Главное, чтоб выполнялся план продаж...


стрелка вверхвверх-скок