автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





Перекрытие этажа – ответственный момент (первые год-полтора мне эта честь не выпадала). Кран опускает плиту, соединяя две несущие стены – наружную и внутреннюю («капиталку»). Бригадир и доверенный каменщик ложатся на плиту животами и свешивают головы ниже неё – проверить как она вписывается в ряд предыдущих, ведь их бетонные брюха станут потолком квартиры.

Если потребуется, то кран приподымет плиту снова и в месте её опирания на стену будет добавлен раствор, или наоборот счищен. Ведь тут людям жить!

Наконец, придирчивые взгляды двух свешенных голов удовлетворены её соответствием общей ровности перекрытия и бригадир кричит долгожданное слово:

— Поедя́т!

Это так он переиначил слово «пойдёт!», что означает «будущие жильцы будут счастливы качеством строительных работ!».

Кран ослабляет натяжение тросов, крючки высвобождаются из дыр с петлями в двух концах уложенной плиты, стрела крана приподымается и разворачивается, унося свой массивный крюк с висячими на нём четырьмя тросами-стропами «паука».

Погромыхивая ажурно-железной башней, он катит по рельсам подкранового пути к штабелю плит,  на верхней из которых уже стоят в ожидании Катерина и Вера Шарапова, чтобы растащить крючки строп по дырам с петлями на её концах. Технология выверенная десятилетиями...

Рабочие СМП-615 собирались на привокзальной площади к половине восьмого в ожидании, когда от угла двухэтажно-мощного здания Вокзала выплеснет поток рабочих и служащих прибывающих первой утренней электричкой из Бахмача, Халимоново, Хутора Халимоново и Куколки.

Теперь, уже все вместе, мы начинали ожидать свой автобус. Мы образовывали широкий круг, но не для хоровода, а чтобы, стоя на своих местах, обмениваться новостями, приколами, или глазеть вокруг и комментировать жизнь привокзальной площади.

Движения автотранспорта на ней, практически, не наблюдалось, а стояли другие круги других организаций, но наш был самый широкий и весёлый.

(...в кругу есть что-то семейное, зачаток общности, в нём ты видишь больше лиц, чем в строю...)

Наконец, из улицы Клубная показывался наш автобус – «наша чаечка» (по имени тех «чаек» что встречают правительственные делегации в Шереметьевском аэропорту, чтоб отвезти их в Кремль).

Он не спеша пересекал трамвайные пути и, въехав на площадь, миновал одноэтажное строение милиции у дальнего угла вокзала, а затем столб со знаком стоянки такси, которых, почему-то, под ним никогда не бывало.

Завершая свой неторопливый круг почёта по площади, автобус останавливался возле нашего круга и распахивал двери.

Отсюда он повезёт нас мимо Лунатика, мимо двенадцатой школы, мимо трамвайного парка На Семь Ветров, где наша бригада сойдёт возле 110-квартирного, а автобус поедет дальше, увозя остальных работников СМП-615 на обширную территорию его базы в оцеплении стены из белого кирпича... 

Но не все рабочие нашей бригады приезжали на «чайке», большая часть её жила в 50-квартирном и в бараках общежития, тоже На Семи Ветрах, и они приходили пешком.

Мы переодевались в вагончике из длинных, окрашенных коричневой краской, досок.

В его небольшом тамбуре-прихожей толпился частокол опёртых на стену лопат в засохшем цементном растворе, вперемешку с покорёженными жестяными вёдрами, из которых торчали рукояти наших кельм и кирочек, и свисала белёсая леска железных отвесов.

За тамбуром открывалась дверь в комнату под низким потолком, с одним окном над изрубцованным столом и узкими шкафчиками для одежды в обоих концах помещения, большую часть которого занимал короб из азбесто-цементных листов, где прятались  электрические потроха тэнов отопления.

Женщины переодевались в вагончике мастера.

Тот, в отличие от нашего, был обшит зелёной жестью и стоял не на земле, а на высоких колёсах и потому нуждался в приставном крыльце. И в нём было два окна, потому что он разделялся на два отсека: один для мастера и пухлых пачек чертежей, второй – женский.

Ночью в отсеке мастера, поочерёдно сменяя друг друга, спали два сторожа-пенсионера. Один из них, с боевой фамилией Рогов, носил гимнастёрку «пэша» с орденскими планками, офицерский ремень, галифе и хромовые сапоги, а на голове суконную фуражку по моде тридцатых годов, как у маршала Жукова на Халкин-Голе, когда тот был ещё комбригом.

Из-под длинного суконного козырька фуражки виднелось лицо римского легионера-ветерана изношенное в походах против  варваров-тевтонов и исполненное обиды на текущее руководство  собеса.

Источником неизлечимой горечи послужила случайно услышанная реплика начальника упомянутого учреждения адресованная своему заместителю по поводу Рогова:

— Ладно, потерпи, их уже немного осталось.

Второй сторож одевался в цивильное, а прежде носил форму милиционера и устраивал садистский тест поддатым мужикам, если смогут выговорить «Джавахарлал Неру» – отпускал, а если нет – отправлял в вытрезвитель.

(...Конотоп есть Конотоп, тут и простому милиционеру известно кто был первым президентом Индии...)

Во время своего дежурства бывший милиционер закрывал окно в отсеке мастера листом картона изнутри. Иначе он не мог заснуть. В молодости ему пришлось служить в частях направленных на борьбу с бандеровцами, а в закарпатских казармах окна на ночь закрывали щитами из толстых досок, чтобы сон военнослужащих не потревожили бандитские гранаты сквозь стёкла...

После переодевания вся бригада сходилась в мужском вагончике каменщиков на обмен новостями Семи Ветров, барачных общежитий и самого СМП-615.

Правда иногда Григорий Григорьевич начинал наезжать на Гриню, что в 8:00 тот обязан стоять на линии, звенеть кельмой и мантулить кирпич на кирпич. Гриня в ответ хихикал и охотно соглашался:

— А как же!

Потому что покуда не подвезут раствор и кран не подаст его на линию, делать там каменщику, практически, нечего.

Раствор, он же «грязь», будет доставлен самосвалом, который даст задний и задерёт свой кузов над рядами пустых растворных ящиков из листового железа и груз поползёт по крутому наклону, но целиком не вывалится. Хорошо, если половина.

Во-первых, по пути от РБУ раствор осел и уплотнился – в ящики скатилась лишь выжатая из раствора вода, во-вторых, железо кузова покрыто коркой от засохшего поверх засохшего,  поверх засохшего раствора, если это лето, или же примёрзшего поверх примёрзшего, поверх примёрзшего по ходу предыдущих привозов зимой.

Поэтому надо подняться на отвисающий задний борт, который будет качаться под ногами в своих петлях, упереть одну ногу, для устойчивости, в боковой борт и, стоя второй ногой на узкой кромке заднего, качающегося, борта, подрезáть лопатой застрявший в кузове раствор, чтобы он пластами соскальзывал в кучу на ящиках.

Когда подрезанный пласт с шуршащим шумом поползёт и свалиться, кузов дрогнет и бурно зашатается от облегчения. Тут важно удержать равновесие...

Самосвал уедет, оставив горку раствора поверх 4-5 ящиков. Но это неправильно – каждому каменщику полагается отдельный ящик. Катерина и Вера Шарапова лопатами восстанавливают справедливость.

Хотя у ящика имеется четыре петли для крючков, они цепляют его только за две, по диагонали, чтобы кран одной ходкой смог подать раствор сразу двум каменщикам. Больше не получится – на «пауке» всего лишь четыре крючка...


стрелка вверхвверх-скок