автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ супружеская жизнь

Перекрытие этажа — ответственный момент, первые год-полтора мне эта честь не выпадала.

Кран опускает плиту, соединяя две несущие стены — наружную и внутреннюю («капиталку»).

Бригадир и доверенный каменщик ложатся на плиту животами и свешивают головы ниже неё — проверить как она вписывается в ряд предыдущих, ведь их бетонные брюха станут потолком квартиры. Если потребуется, то кран приподымет плиту снова и в месте её опирания на стену будет добавлен раствор, или наоборот счищен.

Ведь тут людям жить!

Наконец, придирчивые взгляды двух свешенных голов удовлетворены её соответствием общей ровности перекрытия и бригадир кричит долгожданное слово:

- Поедя́т!

Это так он переиначил слово «пойдёт!»

Кран ослабляет натяжение тросов, крючки высвобождаются из дыр с петлями в двух концах уложенной плиты, стрела крана приподымается и разворачивается, унося свой массивный крюк с висячими на нём четырьмя тросами-стропами «паука».

Погромыхивая ажурно-железной башней, он катит по рельсам подкранового пути к штабелю плит, где на верхней уже стоят в ожидании Катерина и Вера Шарапова, чтобы растащить крючки строп по дырам с петлями на её концах.

Технология выверенная десятилетиями...

Рабочие СМП-615 собирались на привокзальной площади к половине восьмого в ожидании, когда от угла двухэтажно-мощного здания Вокзала выплеснет поток рабочих и служащих прибывающих первой утренней электричкой из Бахмача, Халимоново, Хутора Халимоново и Куколки.

Теперь, уже все вместе, мы начинали ожидать свой автобус.

Мы образовывали широкий круг, но не для хоровода, а чтобы стоя на месте обмениваться новостями, приколами, или глазеть вокруг и комментировать жизнь привокзальной площади.

Движения автотранспорта на ней, практически, не наблюдалось, а стояли другие круги других организаций; но наш был самый широкий и весёлый.

(...в кругу есть что-то семейное, зачаток общности; в нём ты видишь больше лиц, чем в строю...)

Наконец, из улицы Клубная показывался наш автобус — «наша чаечка» (по имени тех «чаек» что встречают правительственные делегации в Шереметьевском аэропорту).

Он не спеша пересекал трамвайные пути и, въехав на площадь, миновал одноэтажное строение милиции у дальнего угла вокзала и столб со знаком стоянки такси, которых, почему-то, под ним никогда не бывало.

Завершая свой неторопливый круг почёта по площади, автобус останавливался возле нашего круга и распахивал двери.

Отсюда он повезёт нас мимо Лунатика, мимо двенадцатой школы, мимо трамвайного парка На Семь Ветров, где наша бригада сойдёт возле 110-квартирного, а автобус поедет дальше, увозя в СМП остальных его работников.

Но не все рабочие нашей бригады приезжали автобусом; большая часть её жила в 50-квартирном и в бараках общежития, тоже На Семи Ветрах, и они приходили пешком.

Мы переодевались в вагончике из длинных окрашенных коричневой краской досок.

В небольшом тамбуре-прихожей толпилась груда опёртых на стену лопат в засохшем цементном растворе, вперемешку с покорёженными жестяными вёдрами, из которых торчали рукояти наших кельм и кирочек, и свисала белёсая леска железных отвесов.

За тамбуром открывалась низкая комната с одним окном, столом и узкими шкафчиками для одежды в обоих концах помещения. Большую часть его занимал короб из азбесто-цементных листов, в котором прятались тэны-нагреватели электрического отопления.

Женщины переодевались в вагончике мастера.

Тот, в отличие от нашего, стоял не на земле, а на высоких колёсах и потому нуждался в приставном крыльце. И в нём было два окна, потому что он разделялся на два отсека: один для мастера и пухлых пачек чертежей, второй — женский.

Ночью в отсеке мастера спали два сторожа-пенсионера поочерёдно сменявшие друг друга.

Один из них, с боевой фамилией Рогов, носил гимнастёрку с орденскими планками, офицерский ремень, галифе и хромовые сапоги, а на голове суконную фуражку по моде тридцатых годов, как у маршала Жукова на Халкин-Голе, когда он ещё был комбригом.

Из-под длинного суконного козырька фуражки виднелось изношенное в походах лицо римского легионера-ветерана и обида на кого-то из руководителей собеса.

Источником обиды послужила случайно услышанная реплика того начальника своему заместителю по поводу Рогова:

- Ладно, потерпи, их уже немного осталось.

Второй сторож одевался в цивильное, а прежде носил форму милиционера и устраивал садистский тест поддатым мужикам: если смогут выговорить «Джавахарлал Неру» — отпускал, а если нет — отправлял в вытрезвитель.

(...Конотоп есть Конотоп, тут и простому милиционеру известно кто был первым президентом Индии...)

Во время своего дежурства бывший милиционер закрывал окно в отсеке мастера листом картона изнутри. Иначе он не мог заснуть.

В молодости ему довелось служить в частях направленных на борьбу с бандеровцами, и в закарпатских казармах окна на ночь закрывали щитами из толстых досок, чтоб сон военнослужащих не потревожился бандитскими гранатами сквозь стёкла...

После переодевания вся бригада сходилась в мужском вагончике каменщиков на обмен новостями Семи Ветров, барачных общежитий и самого СМП.

Правда иногда Григорий начинал катить на Гриню, что в 8:00 тот обязан стоять на линии, звенеть кельмой и мантулить кирпич на кирпич.

Гриня в ответ хихикал и говорил:

- А как же!

Покуда не подвезут раствор и кран не подаст его на линию, делать там каменщику нечего.

Раствор, он же «грязь», будет доставлен самосвалом, который задерёт свой кузов над рядами пустых растворных ящиков из листового железа и груз поползёт по крутому наклону, но целиком не вывалится.

Хорошо, если половина.

Во-первых, по пути от РБУ раствор осел и уплотнился — в ящики скатилась лишь выжатая из раствора вода, во-вторых, железо кузова покрыто коркой от налипшего, застывшего, примёрзшего раствора из предыдущих привозов.

Надо подняться на отвисающий задний борт, который качается под ногами в своих петлях; упереть одну ногу в боковой борт, для устойчивости, и, стоя второй ногой на узкой кромке заднего, качающегося, борта, подрезáть лопатой застрявший в кузове раствор, чтоб он пластами соскальзывал в кучу на ящиках.

Когда подрезанный пласт с шуршащим шумом поползёт и свалиться, кузов дрогнет и бурно зашатается от облегчения.

Тут важно сохранить равновесие.

Самосвал уезжает, оставив горку раствора поверх 4-5 ящиков.

Это неправильно — каждому каменщику полагается отдельный ящик.

Катерина и Вера Шарапова лопатами восстанавливают справедливость.

Хотя у ящика имеется четыре петли для крючков, они цепляют его только за две, по диагонали, чтобы кран в один подъём подал раствор сразу двум каменщикам.

Больше не получится — на «пауке» всего лишь четыре крючка.


стрелка вверхвверх-скок