автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ бурлак-одиночка

Месяца два с половиной, а может три, я пробирался в назначенные Валей дни в машинописное бюро.

К дому бюро я подходил по противоположному тротуару, как обучают друг друга подпольщики и конспираторы. Нырнув в дверь входа, я прокрадывался на второй этаж — лишь бы не спугнуть подвернувшуюся шальную удачу.

Когда я отдал Вале перевод последнего из рассказов и снова попытался выяснить насчёт оплаты, она по прежнему отмахнулась.

Труд обязан вознаграждаться, поэтому я решил заплатить — если не деньгами, так натурой...

Возле трамвайной остановки на Миру в первом этаже пятиэтажки тянулся ряд магазинов, нависавших над тротуаром своими косыми витринами. Крайний справа — «Цветы», а на другом конце, ближе к площади, ювелирный магазин.

Там, после обхода стеклянных ящиков-шкафов с непомерно дорогими ожерельями, браслетами и золотыми кольцами, я купил серебряную цепочку за 25 руб.

В качестве футляра для неё была приобретена круглая лакированная пудреница с орнаментом, за 5 руб. с чем-то, но это уже из отдела «Сувениры» в Универмаге.

Забирая текст последнего рассказа, я отдал Вале пудреницу и попросил заглянуть под крышку. Оттуда потянулась длинная цепочка белого металла.

- Мельхиор?- спросила машинистка из-за соседнего стола.

Я не стал никому ничего объяснять: кто захочет — найдёт способ определить из чего.

В тот месяц алименты в Нежин и Конотоп съехали на 15 руб.

За пару дней до Первомая меня снова потянуло на ритуалы.

С Декабристов 13 я принёс на объект кусок яркокрасного кумача, 40 х 40 см, прибил его на двухметровый брус из кучи останков бывших риштовок и получился весёлый флажок.

Чтобы флажок не мешал работать, я закрепил его на готовом углу кладки стен третьего этажа и там он радостно реял под весенним ветром, над рекой железнодорожных рельсов, стекающих к Вокзалу по ту сторону стены из бетонных секций вокруг локомотивного депо.

Пётр Кирпа спросил: чего это я опять вытворяю? и мне пришлось прогнать ему насчёт дня международной солидарности трудящихся.

Он пообещал, что я снова допрыгаюсь, однако, бригада промолчала.

Укладывая кирпич в стену захватки, мы иногда оглядывались на весело трепещущий кусок кумача над нашими трудовыми спинами...

Утром первого мая, в джинсах и светлой рубашке, я вышел на веранду обуться.

Там же оказались и мои родители.

Они уже много лет считали себя свободными от хождения на демонстрации.

Я сел на маленькую табуреточку отцовского производства, чтобы завязать шнурки на чёрных кожаных туфлях.

- Ты никуда не пойдёшь,- сказала мне моя мать, становясь между мной и остеклённой дверью веранды.

- Посидишь дома,- подтвердил мой отец и задвинул на двери засовчик — плод своего слесарного искусства в Рембазе.

Происходящее смахивало на домашний арест без суда и следствия.

Всё так же сидя, я кручинно опустил голову и негромко затянул протяжную песню:

Ой, Днипро, Днипро,
Ты широк могуч,
Над тобой плывут облака...

Дальше я не знал слов, поэтому медленно поднялся и сделал шаг к выходу.

Мой отец поймал мою шею в захват своими трудовыми руками молотобойца, дизелиста и слесаря.

Меня всегда восхищала рельефность бицепсов его рук.

Мать моя повисла на моём противоположном плече.

Волоча их суммарный вес, я продолжал медленно продвигаться к двери. Там я отодвинул задвижку, выкрутился из удушающей хватки двух противоборцев и спрыгнул с крыльца на кирпичную дорожку к калитке.

- Гадёныш!- крикнул мне вслед мой отец.

- Негодяй!- вторила ему моя мать.

С победным смехом я воскликнул:

- Мама! Догогонь!

(...так, по рассказам родителей, в двухлетнем возрасте я выговаривал «догони!»...)

С тех пор я перестал разговаривать с родителями и перестал ходить на демонстрации.

Вместо этого на Профессийной я сворачивал влево и шёл до самой окраины, где дома сменялись лугом и деревьями лесополосы вдоль насыпи железнодорожного полотна. Оттуда пустынная полевая дорога вела меня в сторону станции Куколка.

До станции я не доходил, а через пару километров сворачивал на отделяющуюся от насыпи ветку пути, по которому поезда не ходили — он запасной, на случай войны.

Одинокая рельсовая колея соединяла киевскую и московскую части магистрали в объезд Конотопа, который разбомбят в первую очередь, за то, что он стратегически важная узловая станция.

Вот зачем понадобился объездной путь, который, не заходя в Конотоп, плавной дугой выводил меня через пустые поля к сеймовскому лесу.

Возле остановки «Присеймовье» я уходил к реке, где когда-то, ещё неженатыми, мы отдыхали с Ирой.

Там я прочитывал Morning Star почти от корки до корки — кроме последней спортивной страницы, которую всегда игнорировал.

Газету я оставлял лежать на берегу — авось кому и пригодится.

Обратный путь тянулся вдоль основной двухколейной магистрали. Тропою под её высокой насыпью я входил в Конотоп и долго шёл вдоль огородов — аж до второго моста, где железная дорога сворачивает к Вокзалу.

Тут мы с ней расставались и по окраинным улочкам я шёл вдоль Болота в уже вечерней темноте, чтобы за старым кладбищем пересечь улицу Богдана Хмельницкого, а потом по Сосновской выйти к конечной трамвая, откуда до Декабристов всего ничего.

В целом получался замкнутый круг — откуда вышел, туда и вернулся, прошагав весь день. Эти сольные марш-броски заменили мне демонстрации.

...ах, о чём
мы хохóчем?
ведь не óчень
охóчи...

Но всё это в дальнейшем, а в самый первый раз при мне не было газеты Morning Star, но было ощущение булавочного укола в грудь слева. И он никак не проходил, сколько не почёсывай рубашку в этом месте.

И даже ночью он оставался со мной, поэтому с утра я решил заняться трудотерапией.

Я отправился в локомотивное депо, проник на его безлюдную и тихую, по поводу второго праздничного дня, территорию и там вышел к незавершённому строительству административного корпуса.

У груды силикатного кирпича навéзенного самосвалами я установил пустой поддон и принялся складывать на него кирпичи.

Иногда приходилось левым локтем зажимать грудь, пронзаемую уже не булавкой, а спицей.

Когда на поддон были сложены все двенадцать рядов кирпича, я сказал себе, что жить буду и поднялся на незавершённый третий этаж.

Там я снял с угла кладки Весёлого Роджера, сунул его в дыру одной из плит перекрытия и присыпал засохшим раствором.

Запугиванья Кирпы остались пустой угрозой — в то лето меня так и не увезли в Ромны.

Неужто я поумнел?

Сомневаюсь. Просто как-то не подвернулись ничьи высокопоставленные мозоли.

К середине мая игла, или булавка, или что уж там воткнулось мне в грудь, потихоньку сама собой вытянулась, а через много лет мне стало ясно, что в тот раз я пережил свой первый инфаркт...

В моём не продуманном в подробностях плане подкатила несложная и даже приятная деталь — сборка отпечатанных текстов в один общий том рассказов.

Для этого я купил в Универмаге папку с плотной пластиковой обложкой и никелированными кольцами-застёжками внутри.

Обычно в таких папках на полках бухгалтерии стоят общегодовые бухгалтерские отчёты, в ряду таких же папок с широкими корешками.

Дырокол для пробивки страниц машинописного текста по размеру кольцевых застёжек я одолжил у секретарши СМП-615.

Новый начальник аж позеленел, увидав меня в пределах своей птицефермы, однако, его мозоли не доросли ещё считаться высокопоставленными...


стрелка вверхвверх-скок