автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ бурлак-одиночка

Происшествие того вечера не стало для меня искушением, а только лишь изумило.

И она меня не соблазняла, а скорее пыталась востребовать исполнение родительского долга.

Я слишком много задолжал Леночке. Не брал её на руки, не сажал к себе на колени, не гладил по волосам.

Мы просто жили в одной хате, где когда-то ей сказали, что я её папа, но, в сущности, какой я отец? Так — сухая формула. Бесконтактный папа.

Конечно же, я не отталкивал её, а порой мог даже увлечься разговором с нею; однако для ребёнка такого, наверное, мало.

И для отца такого наверняка мало, но так уж сложились мои отношения со всеми и с каждым из моих пятерых детей.

Когда родилась Леночка, я просто ещё не созрел для роли отца.

Папа в восемнадцать лет? Бросьте смешить!..

Потом нас развели стройбат с институтом.

При появлении на свет тебя я уже годился в отцы и любил тебя беззаветно, но слишком недолго — нас разлучила моя репутация.

С Рузанной я познакомился в её шесть лет.

Она звала меня «папой» и я любил её как дочь, но лишь при её отъезде в Грецию к мужу Апостолосу мы обнялись с Рузанной в первый раз, на зависть водителю маршрутки Степанакерт-Ереван:

Последствия хронической бесконтактности...

Ашота и родившуюся после него Эмку я не мог обнимать и ласкать — ведь рядом была Рузанна, которой ничего такого от меня не досталось; вот и вышла бы несправедливость.

Так отец пятерых детей и остался всего лишь формальным папой.

Бедные дети!

Но жалеть надо не только их, ведь я тоже прожил жизнь лишённым детской ласки и тепла.

Кроме того единственного случая, когда четырёхлетняя Эмка, играя во дворе нашего недостроенного дома разбила голову при попытке повторить номер китайских цирковых артистов из телевизора.

Кровь промочила её волосы и запачкала плечо моей рубахи, когда я нёс её на руках в бывшую областную, а ныне республиканскую больницу рядом с роддомом.

Невесомый испуганный птенец прижавшийся к моей груди в ожидании чего-то неведомо страшного, она совсем не плакала, верила — раз папа рядом, всё будет хорошо.

(...дети в таком возрасте смотрят на отца как на бога, потом вырастают и становятся атеистами, потому что Всевышний, оказывается, всего-навсего упрямый морщинистый сморчок и к тому же совсем ничего не понимает...)

Медсестра травмотологии обработала рану, дежурный врач выписал антибиотики.

Через два дня я привёл Эмку для повторного осмотра и он наорал на меня: жмотишься на лекарство для своего ребёнка!

Тупость неизлечима, от неё даже диплом врача не помогает...

Конец месяца в конце 90-х, до зарплаты полторы недели, я брал хлеб в ближайшей лавке под честное слово и продавец Размик меня даже не записывал в свою тетрадку неимущих должников.

В аптеке же лекарства отпускали лишь за деньги...

В получку, отстояв очередь к университетской кассе, я первым делом относил долг чести, остальные, до последней лумы, отдавал Сатэник.

Какие там заначки, всё равно в конце месяца придётся выпрашивать хлеб у Размика...

Кстати, нет ничего проще, чем создать университет.

Берёшь степанакертских пединститут и называешь его государственным университетом, только и делов.

Я устроился туда на работу, когда меня сократили из Верховного Совета.

И это правильно, официально война уже закончилась и руководство решило выяснить: кто ж это у них тут в аналитиках ходит с такой наглой мордой?

Но это неправда, я боялся как и все, просто не позволял себе переходить на рысь, и не спускался в подвал, он же бомбоубежище, а ровно в 18:00 покидал здание бывшего обкома партии и размеренным шагом шёл под грохот канонады домой вдоль пустых улиц.

Во-первых, какая разница? А во-вторых, всё равно ведь невозможно предугадать где рванёт следующий снаряд, ракета, или бомба...

На должность аналитика меня принимал Артур Мкртчян, первый Председатель Верховного Совета НКР, до того как с ним расправились под видом самоубийства, чтоб впредь уж никто не посмел ослушаться Старшего Брата.

Ну, да, типа, застрелился, а потом гильзу убрал и пистолет почистил. Однако, из Еревана прилетел дознаватель из более старшего органа, объяснил как тут что было, и жена Артура отказалась от своих показаний про чернявого гостя у них в квартире за минуту до трагедии...

Потому-то очередной и.о. Председателя и обратился в КГБ, то есть, прощеньица просим — в Комитет Национальной Безопасности, чья структура и на развалинах Союза осталась наднациональной (несмотря на вывески), с единым и неделимым Центром и нетленными архивами; а может сверху этому и.о. сделали вливание за неправильный подбор кадров.

В любом случае, меня уволили за ненадобностью в мирное время.

Месяц спустя вместо меня был создан и утверждён аналитический отдел из 30 работников, плюс начальник отдела — филателист-любитель, но очень умный.

Может где-то там в Англии чиновник — слуга общества, а у нас это гнида кровососная на теле остального люда.

И тут уж никуда не денешься: кто на что учился...

Все стёкла в Госуниверситете были, конечно, вдрызг после бомбёжек, но в кабинете ректора их восстановили, а в остальных окнах заменили плёнкой-целлофаном.

Ветра́, ясное дело, целлофаны играючи подрали, чтоб было чем аплодировать, когда задуют.

В аудиториях стояли жестяные печечки, для которых зимой по утрам завхоз выдавал по два полена из своего сарая во дворе.

К середине второй пары печки напрочь выстывали и студентки жаловались, что они мёрзнут.

Студенты не жаловались, их и близко не было: они мерзли в окопах на передовой, ну, и что что война закончилась?

И тогда я отдавал приказ девушкам: всем встать! ходить по кругу!

И они кружили возле замёрзшей печки, скандируя речёвку из пожелтевшего сборника упражнений по английскому языку для вузов, 1963 года издания.

А когда они начинали жаловаться, что у них уже голова кружится, я командовал развернуться и маршировать в обратном направлении.

Они хихикали, но подчинялись и скандировали дальше.

Парапетическая методика фельдфебеля Огольцова, однако, она помогала продержаться до звонка в насквозь продуваемой аудитории...

Блин!. О чём это я опять?.

Ах, да, дети — это цветы жизни...

Теперь вернёмся к тому, как Леночка попыталась исправить мою вопиющую неприкосновенность.

Она зашла в комнату и уселась ко мне на колени, отделяя от стола со словарём, тетрадкой и книгой.

Обернув своё лицо ко мне, она подняла правую руку и приложила маленькую ладонь к моей ежеутренне бритой щеке. Наверное, хотела научить меня как это делается.

(...что же меня оттолкнуло? Опасение скатиться к инцесту?

Исключено, при моём роботизированном самоконтроле.

Нет, скорее из-за сочувственного выражения её улыбки:

«Ах, ты бедняжка!»...)

- Ну, хватит, Леночка. Мне надо работать.

Улыбка сменилась выражением злости и она начала мстительно подскакивать, сидя у меня на коленях.

- Что? Размечталась о сладких пирожках? Не рано ли?

И я поднялся на ноги, как бездушный робот, лишив её площадки для прыжков.

Через пару дней, а может и неделю, вернувшись с работы я заметил перемены на полках этажерки. Там появилась чёрная дыра.

Высокую скулу лица Иры, на любительской фотографии посреди ручья, пробило отверстие.

Орудием этого вандализма, а может даже вудуизма, послужил остро заточенный карандаш, а возможно и шариковая ручка.

Вопрос «кто?!» у меня не возникал. Какая разница?

- Леночка! Иди-ка сюда!

- Что?

- Я, как отец, обязан заботиться о твоём образовании. Чтобы ты разбиралась: что есть что. Посмотри на фотографию на полке.

- Что?

- Вот это называется подлость.

- Это не я.

- Я не говорю, что это ты. Просто запомни что такое «подлость». А кто её сделал уже не важно.


стрелка вверхвверх-скок