автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ бурлак-одиночка

Наступил первый день лета. Ну, как тут не отметить?

Летом на стройке жара, и даже если под спецовкой одета только майка, всё равно исходишь пóтом. Рубаха летом — лишний элемент.

Ту зелёную рубаху из какой-то жмаканой синтетики я носил шесть лет, а она никак не снашивалась, падлюга; а потеешь в ней как в любой другой синтетике, несмотря что жмаканая.

И вот первого июня, выходя из вагончика я повязал её рукава поверх спецовки одетой на голое тело, чтобы вынести и похоронить в какой-нибудь из множества ещё не забитых раствором дырок в панелях перекрытия.

На объекте нет мусорных баков, а бросить её в очко дощатого сортира у меня рука не поднялась — как никак столько лет вместе потели...

Потом я поднялся на третий этаж и в одиночку клал поперечную с вент-каналами, покуда не появился Пётр Лысун позвать меня в вагончик.

По пути он почему-то отводил глаза и вёл разговоры на эзотерично ботанические темы.

Все эти странности враз вылетели у меня из головы, когда перед вагончиком я увидал фургон-УАЗик, а рядом с ним здорового милиционера в фуражке с красным околышком и психиатра Тарасенко.

Неровным полукругом пред ними стояли наша бригада, мастер Каренин и прораб Ваня.

Тарасенко объявил собравшимся, что моё поведение и так ненормально, а сегодня я вообще засунул рубаху в бетонную плиту перекрытия.

Затем он демократично поинтересовался: замечались ли за мной какие-то ещё аномалии?

Народ безмолвствовал.

Кто-то из наших женщин заикнулась было, что рубаха вконец была изношена и Тарасенко, чтоб не углубляться в эту тему, велел мне пойти в вагончик и переодеться.

Я беспрекословно подчинился, а потом сел в фургон, где уже оказался какой-то алкаш, и нас увезли.

Во время остановки у Медицинского Центра алкаш убеждал меня рвануть когти в разные стороны — мент не сможет погнаться за обоими сразу.

Я отмалчивался, понимая, что лучше сорок пять дней под шприцами, чем вся оставшаяся жизнь в бегах.

Потом в фургон подсел молодой охранник в гражданке и ещё один алкаш и нас, накатанной дорожкой, повезли в Ромны.

По пути мы сделали остановку в каком-то селе — загрузить пару полоумных старух в чёрном и неспокойного мужика, который всем по очереди клялся, что ничего не помнит что вчера было...

По приезду в психушку нас развели по разным направлениям и мне зачем-то сделали рентген в лежачем виде.

Алкашей я больше не видал — в дурдоме ими занимается третье отделение, а меня ждало пятое...

Эта промывка мозгов через зад проходила опять на Площадке и в переполненной палате-спальне.

Во всех категориях, что выше «абсолютной свободных», из знакомых оказался только Саша, который знал моего брата Сашу, но он беспробудно спал.

Как ветеран и ради человеколюбия я обратился к заведующей с мольбою заменить мне уколы аминазина на аминазин в таблетках.

Она обещала подумать и за десять дней до окончания срока отменила мне уколы на ночь.

За это я теперь вспомнил её имя — Нина.

Больше ничего примечательного не случилось, кроме того, что я узнал способ оказания первой помощи в случае припадка эпилепсии.

Надо ухватить эпилептика за ноги и отволочь с Площадки в тень под навесом.

Тут он тоже будет биться спиною о землю, но постепенно снижая темп, пока не придёт в себя.

Некоторые полудурки считают полезным сгонять ему мух с лица своими грязными лапами, но на течении припадка это не сказывается...

На тропе под высокой железнодорожной насыпью Петухов не сказал мне только одного — почему меня в тот раз так плотно обложили и взяли под колпак неусыпного наблюдения.

Но в этом не было нужды, поскольку я об этом знал не хуже его.

Причина крылась в реконструкции роддома — длинного двухэтажного здания у перекрёстка улицы Ленина и спуска от Универмага.

Каждой строительной организации Конотопа выделили какую-то часть того здания для проведения реконструкционных работ. СМП-615 достались несколько перегородок и санузлы в правом крыле первого этажа.

Исполнителями работ были четыре штукатурши и я. Мы справились за одну неделю.

Когда женщины уже штукатурили поставленные мною перегородки, в коридоре появился мужик в чистом костюме и при галстуке.

Увидав четырёх ядрёных баб, он начал распускать перед ними свой хвост на фоне занюханного подсобника, за которого он меня принял.

Я вежливо попросил его приберечь свой пыл и не кашлять во все стороны.

- Да ты знаешь на кого рыпаешься?! Я — первый секретарь горкома партии!

- А я — каменщик четвёртого разряда.

- Ну, ты меня узнаешь!

И он ушёл, а через полчаса в коридор влетел взмыленный главный инженер СМП-615, он же парторг строительно-монтажного поезда.

- Как ты смел материть первого секретаря горкома?!

Штукатурши в один голос засвидетельствовали, что матюков и близко не было и приунывший главный инженер уехал.

Вот и всё.

Проще не бывает — самец с рычагами власти против самца в заляпанной раствором спецовке.

Единственное, что обидно, так это обвинение в матерщине. За все годы в СМП-615 я не произнёс ни одного матерного слова, даже в мыслях.

В начале осени, намыливаясь в бане, я вдруг заметил, что мой живот стал выпуклым, как жёсткие надкрылья майского жука, и так же как они не поддаётся втягиванию.

Вскоре и мать моя заметила, что у меня начал отвисать второй подбородок. После одного из домашних ужинов на Декабристов 13, она положила мне руку на плечо и радостно объявила:

- Толстеешь, братец! И никуда не денешься — ты из нашей породы!

Я без улыбки посмотрел на её круглое лицо, под которым — я знал это не глядя — расширяется ещё более круглая фигура, и промолчал.

Мне не хотелось быть из такой породы и становиться круглым. Я не поддамся их аминазину!

Нужны радикальные меры.

Начать с тех самых ужинов на Декабристов 13 — моя мать умела так взгромоздить кашу, или картошку на тарелке, что получалось не меньше двух порций. При этом всё так вкусно, что незаметно съедаешь всё.

Для начала я отказался от хлеба.

ОК, я ем сколько кладёте, но хлеб не хочу и не буду.

Причём я перестал брать его даже в столовых.

Но насчёт «не хочу» — это враки. Хлеб я всегда любил, особенно ржаной, да ещё если тёплый. Я мог в одиночку за раз усидеть буханку такого хлеба без ничего, повторяя про себя отцовскую поговорку:

«Хлеб мягкий, рот большой; откусишь — и сердце радуется».

Ещё через месяц, убедившись, что бесхлебная диета не срабатывает, я просто перестал ездить в столовую в обеденный перерыв.

Это уравняло баланс. Завтрак в столовой плюс две порции ужина — получается трёхрáзовое питание.

А обед?

Обедал я, по выражению нашей бригады, «Всесвiтом», который ежемесячно приносил в вагончик для прочтения.

В результате, к Новому году всё в той же городской бане позади площади Конотопских дивизий, я с гордостью обозревал своё впалое, как у здорового волка, брюхо.

Мне всегда нравилась именно такая его форма.

Нарцисс вогнутобрюхий...

(...есть немало слов, которые, типа, знаешь — слыхал, читал и даже выговаривал — до тех пор пока не спросят: а что оно значит?

Но сволочи способные задать этот вопрос не часты, вот и толкуешь слегка знакомое слово по своим личным понятиям.

Слово «аскетизм» один из самых курьёзных примеров насколько люди сами не понимают что они говорят.

90% населения, которым оно, типа, знакомо, при слове «аскет» вообразят изношенного самоистязанием мужика в нечёсаной клочковатой бороде вокруг горящих глаз.

Это настолько же неверно, как словом «спортсмен» обозначать одних лишь сумоистов.

На самом деле, смысл корневого слова «аскеза» передаётся словом «тренировка».

Если ты захотел стать победителем пивного турнира и каждый день для тренировки выпиваешь три литра пива, ты — аскет.

Так же как и соседская девочка, что каждый день за стенкой гоняет скрипичные гаммы.

Так-распротак твою аскезу со всеми её диезами!

То есть, аскет-отшельник, готовящий себя к жизни будущей на небесах, всего лишь частный случай среди остальных аскетов.

Аскеза может быть затяжной или краткосрочной, в зависимости от её цели...)

И в чём же, спрашивается, состояли мои цели, заставлявшие так ревностно блюсти свою поджарость и каждый будний день выписывать незнакомые слова из газеты Morning Star?

Как я уже объяснял, с конкретными деталями к общим планам у меня всё несколько туманно — я просто чувствую, что так надо, потому и делаю так...

За выписками из Morning Star требовался глаз да глаз.

При встрече непонятного слова, про которое я стопроцентно знал, что оно мне уже попадалось в газете, так и подмывало пропустить его — ведь точно же встречалось!

Но что означает?

Рыться в исписанных тетрадках слишком нудно, легче заново посмотреть в словаре и выписать его значение.

Поэтому иногда попадались слова, про которые я знал, что они выписывались уже до двух-трёх раз. Память называется!

С такими приходилось расправляться составлением собственных примеров.

Вот до чего доводит человека аскетизм; даже если и сам толком не знаешь — на кой оно мне надо?


стрелка вверхвверх-скок