автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





«Привычка свыше нам дана,
Замена счастию она...

Эта бессмертная строка великого классика без обиняков намекает, что в третий раз в Ромны меня загребли уже чисто по привычке. Причём на этот раз почти все в СМП-615 знали, что не сегодня-завтра меня повяжут...

Два года спустя, при случайной встрече на тропе вдоль высокой железнодорожной насыпи, позади спортивного комплекса на задворках инженерного техникума, этим знанием поделился со мной тоже отставной майор Петухов, начальник отдела кадров СМП-615.

Без какого-либо нажима, или наводящих вопросов с моей стороны, Петухов поведал как прораб Ваня чуть ли не ежедневно приезжал с объекта в его кабинет позвонить психиатру Тарасенко о моих очередных отклонениях.

— С утра песни пел. Может пора?

— Пусть поёт...

— Объяснительную написал стихами.

— Какую объяснительную?

— Он каску потерял, я потребовал написать объяснительную. Заберёте?

— Рано...

— Pубаху свою засунул в дырку плиты перекрытия и засыпал раствором.

— Вот – то, что надо!. Следите, чтоб никуда не ушёл.

Песни на рабочем месте я пел не каждый день, но часто.

Порой, особенно когда «строительные угодья» На Семи Ветрах утопали в густом холодном тумане, кто-нибудь из бригады просил:

— Спой, Серёга!

«У меня была жена,
Она меня люби-и-ила,
Изменила только раз,
А потом, потом реши-ила:
Эх! Раз, да ещё раз,
Да ещё много-много-много-много-много раз...

Правда, бригаде, почти единогласно, Баллада о Гипсе нравилась больше:

«И вот лежу я на спине – загипсованный,
Кажный член у мине – расфасованный...

А каску я вовсе не терял, а просто шиканул джентельменством. Шёл по Семи Ветрам с объекта на объект, а штукатурши ПМК-7 в молодой траве цветы собирали, жёлтые. Наверное, одуванчики.

Они спросили у меня целлофан, а я им по-гусарски каску кинул, чтоб собирали как в лукошко. Ещё ж и показал – вон в тот коричневый вагончик принесите. Больше я ни их, ни каски не видал...

Во всей нашей бригады только я и носил каску, потому-то прораб Ваня прицепился со своей объяснительной. А насчёт стихов это он мне польстил – верлибр там был всего-навсего...

Ну, а с рубахой – да. С рубахой я нарвался по полной. Подвела меня моя склонность к самоизобретённым ритуалам.

Наступил первый день лета. Ну, как тут не отметить? Летом на стройке жара, и даже если под спецовкой одета только майка, всё равно паришься по чёрному. Рубаха летом – лишний элемент.

Ту зелёную рубаху из какой-то жмаканой синтетики я носил шесть лет, а она никак не снашивалась, падлюга; а потеешь в ней как в любой другой синтетике, несмотря что жмаканая.

И вот первого июня, я вышел из вагончика как Витязь в тигровой шкуре, которая без полос и зелёная. Ну, в смысле, спецовка одета на голое тело, а поверх неё рубаха эта наброшена и рукавами у меня на груди небрежно завязана, чтобы отнести и похоронить её в какой-нибудь из многих раствором не забитых дыр в панелях перекрытия. На объекте мусорных баков отродясь не бывало, а бросить её в очко дощатого сортира рука не поднялась – как никак столько лет мы с ней вместе потели...

Потом я поднялся на третий этаж и в одиночку клал поперечную с вент-каналами, покуда не появился Пётр Лысун позвать меня в вагончик. По пути он почему-то отводил глаза и вёл разговоры на эзотерично ботанические темы.

Все эти странности у меня враз из головы вылетели, когда перед вагончиком я увидал фургон-УАЗик, а рядом с ним здорового милиционера в фуражке с красным околышком и психиатра Тарасенко.

Неровным полукругом пред ними стояли наша бригада, мастер Каренин и прораб Ваня. Тарасенко объявил собравшимся, что моё поведение и так ненормально, а сегодня я вообще засунул рубаху в бетонную плиту перекрытия. Затем он демократично поинтересовался какие ещё замечались  за мной аномалии.

Народ безмолвствовал.

Кто-то из женщин бригады заикнулась было, что рубаха, типа, не новая и Тарасенко, чтоб не углублять тему, велел мне идти в вагончик и переодеться.

Я беспрекословно подчинился, а потом смирно сел в фургон, где уже оказался какой-то алкаш. И нас увезли...

Во время остановки у Медицинского Центра алкаш убеждал меня рвануть когти в разные стороны – мент не сможет погнаться за обоими сразу. Я отмалчивался, понимая, что лучше сорок пять дней под шприцами, чем вся оставшаяся жизнь в бегах.

Потом в фургон подсел молодой охранник в гражданке и ещё один алкаш и нас, накатанной дорожкой, повезли в Ромны. По пути мы сделали остановку в каком-то придорожном селе – загрузить пару полоумных старух в чёрном и неспокойного мужика, который всем по очереди клялся, что ничего не помнит что вчера было...

По приезду в психушку нас развели по разным направлениям и мне зачем-то сделали рентген в лежачем виде, наверное, им новое оборудование установили. Алкашей я больше не видал – в дурдоме такими случаями занимается третье отделение, а меня ждало пятое...

Эта промывка мозгов через зад проходила опять на Площадке и в переполненной палате-спальне.

Во всех категориях, что выше «абсолютной свободных», из знакомых оказался только Саша, который знал моего брата Сашу, но он беспробудно спал.

Как ветеран и ради человеколюбия я обратился к заведующей с мольбою заменить мне уколы аминазина на аминазин в таблетках. Она обещала подумать и за десять дней до окончания срока отменила мне уколы на ночь. За это я теперь вот вспомнил её имя – Нина...

Больше ничего примечательного не случилось, кроме того, что я узнал способ оказания первой помощи в случае припадка эпилепсии.

Надо ухватить эпилептика за ноги и отволочь с Площадки в тень под навесом. Тут он продолжит биться спиною о землю, но постепенно снижая темп, пока не придёт в себя. Некоторые полудурки полагают полезным сгонять ему мух с лица своими грязными лапами, однако, на течении припадка это никак не сказывается...

На тропе под высокой железнодорожной насыпью Петухов не сказал мне только одного – почему меня в тот раз так плотно обложили и взяли под колпак неусыпного наблюдения. Но в этом не было нужды, поскольку я об этом знал не хуже его.

Причина крылась в реконструкции роддома – длинного двухэтажного здания у перекрёстка улицы Ленина и спуска от Универмага. Каждой строительной организации Конотопа выделили какую-то часть того здания для проведения реконструкционных работ. СМП-615 достались несколько перегородок и санузлы в правом крыле первого этажа.

Исполнителями работ были четыре штукатурши и я. Мы справились за одну неделю. Когда женщины уже штукатурили поставленные мною перегородки, в коридоре появился мужик в чистом костюме и при галстуке. Увидав четырёх ядрёных баб, он начал распускать перед ними свой хвост на фоне занюханного подсобника, который подавал им раствор.

Я вежливо попросил его приберечь свой пыл и не кашлять во все стороны.

— Да ты знаешь на кого рыпаешься?! Я – первый секретарь горкома партии!

— А я – каменщик четвёртого разряда.

— Ну, ты меня узнаешь!

И он ушёл, а через полчаса в коридор влетел взмыленный главный инженер СМП-615, он же парторг строительно-монтажного поезда.

— Как ты смел материть первого секретаря горкома?!

Штукатурши в один голос засвидетельствовали, что матюков и близко не было и приунывший главный инженер уехал.

Вот и всё. Проще не бывает – самец с рычагами власти против самца в заляпанной раствором спецовке. Единственное, что обидно, так это обвинение в матерщине. За все годы в СМП-615 я не произнёс ни одного матерного слова, даже и в мыслях.


стрелка вверхвверх-скок