автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ бурлак-одиночка

То, что Панченко, типа, от не хрен делать, швырнул с четвёртого этажа радиатор отопления из четырёх чугунных секций, даже не выглянув — а вдруг пришибёт кого-то? — имело очень даже обоснованный резон.

Своим швырком он просигналил всем, кого это могло касаться, что у неоднократного рецидивиста есть ещё порох в пороховницах и под кепкой-восьмиклинкой, в каких пижонили отрываки пятидесятых, он всё ещё достаточно безбашенный резвак.

Адресовался сигнал, в первую очередь, его мастеру, который закрывал наряды для начисления ему месячной зарплаты, и главному механику, в отделе которого Панченко начал новую честную жизнь.

Да и пора уж — пятьдесят лет мужику.

Его, конечно, никаким боком не касалось, что после вторичной отбывки в Ромнах мне никак уж больше не светила должность профсоюзного посетителя хворых из СМП-615.

Хотя эту, сперва несколько хаотичную, должность мне удалось довести до выверенного совершенства.

Канули в Лету дни, когда кто-то из грузчиков, или плотников попавших в железнодорожную больницу на пару дней, бухтели после выписки, что я их не проведал, как кого-нибудь из своей бригады.

Хотя откуда мне было знать?!.

Проблема решилась радикально — в конце всякого рабочего дня я звонил в регистратуру больницы: а не поступал ли к вам кто из наших?

Затем встал вопрос трёх рублей, выделяемых профсоюзом на посещение попавшего в больницу.

Как потратить их, чтобы каждый страждущий получал равное количество утешения, невзирая на возраст, пол и прочие склонности?

Не сразу, но и этот вопрос нашёл своё, без ложной скромности, чёткое решение.

На один рубль закупалось питьё — неизменные три бутылки: пиво, ситро, кефир.

Тебе не нравится пиво? Отдай соседям по палате.

Второй рубль шёл на сладости: пирожные, зефиры и т. п.

Для траты третьего рубля я заходил на железнодорожный вокзал, где с большого прилавка «Союзпечать», рядом со входом в ресторан, покупал журнал «Перець», конотопскую городскую газету «Радянський прапор», которую отец мой ласково называл «наш брехунок», и что-нибудь из центральной прессы.

Пакет готов, можно идти навещать...

Трения возникали лишь при последующих отчётах за потраченную троячку, которую мне возмещал профсоюз.

Слаушевский никак не соглашался на упоминание в отчётах одной бутылки пива.

Профсоюз и пиво — две вещи несовместные.

Тогда, в качестве компромисса, я предлагал, чтоб он сам писал отчёты, а я подпишу что угодно.

Вот какой, красиво сбалансированной системе жить оставалось лишь до ноябрьского отчётно-выборного профсоюзного собрания в СМП-615.

И тем не менее, я успел накормить Панченко вафлями...

Услыхав по телефону регистратуры, что от нас к ним поступил некий Панченко, я понял, что откладывать нельзя — мне ни к чему риск скоропостижной выписки.

На усладительный рубль я закупил ему вафли, а потом снова вафли и опять вафли — все в разных упаковках, разного цвета и из разных магазинов...

Я похвалил интерьер в коридоре его отделения и, кратко оглянувшись на уже тёмный вечер за оконным стеклом без решёток, протянул зазывно звякнувший пакет.

Отказаться он не мог, весь СМП-615 знал, что там есть пиво.

Почему я так безудержно хохотал, мотаясь между магазинами в поисках вафлей разного цвета?

Трудно объяснить, но смеялся я буквально до слёз...

Через пару дней Лида из нашей бригады спросила меня с глазу на глаз в вагончике:

- Панченко навещал?

- А как же.

- Тоже пирожные?

- Не. Ему одни вафли...

Она знала, что я принципиально не вру и — умолкла, а мне снова пришлось сдерживать неуместный смех.

Вскоре в вагончик зашёл зачем-то Панченко.

Осторожно, взвешивая каждое слово, Лида спросила навещал ли я его.

- Да.

- С передачей?

- А там какие-то газетки, я их и не читал.

Больше не было сказано ни слова.

Остальное она высказала дома своему Мыколе. Что он уже семейный мужик и пусть поменьше слушает да в рот заглядывает этому вафлеглоту Панченко...

Мне не сразу дошло отчего мой бракоразводный процесс оставил после себя ощущение какой-то недовершённости.

Чего-то ему не хватало.

(...отличительная черта моего тугодумия в том, что в конце концов мне всё же доходит то, о чём поначалу я даже и не думал подумать...)

Оказывается, этот народный судья совершенно забыл хоть словом обмолвиться про алименты! Как будто я бездетный.

На мои плечи легла задача исправления судебной ошибки.

С декабря месяца я начал ежемесячно пересылать по 30 руб. на Красных партизан.

Для этой цели в день получки я пользовался почтовым отделением напротив автовокзала.

Но поскольку ты была не единственным моим ребёнком, точно такую же сумму я отправлял и на Декабристов 13.

«30 в Нежин, 30 в Конотоп» на несколько лет стало моим финансовым образом жизни и самой повторяемой строчкой в записной книжке.

Почему именно столько? Не знаю.

В сумме это составляло половину моей зарплаты, а на вторую половину, помимо гигиено-банно-прачечных расходов, я иногда покупал книги и ежедневно обедал в столовых.

Мать моя поначалу пыталась мне доказать, что это неправильно и конотопскую «тридцатку» я мог бы приносить и отдавать на Декабристов 13 из рук в руки, хотя ей эти деньги и не нужны, но я отвечал, что мне так удобнее.

От бригады, конечно, алименты не остались секретом — при моём принципе отвечать на прямые вопросы без увёрток, им достаточно было спросить: чего это я каждую получку заскакиваю на почту возле автовокзала?

Женщины-каменщицы тоже спрашивали: почему именно 30 руб?

С непонятно откуда и на кого нахлынувшей злостью, я ответил, что большего и не надо и, даже когда я начну получать по 3000 руб. в месяц, «тридцатки» в Нежин и Конотоп так и останутся «тридцатками».

Случались месяца когда я не мог разослать алименты, поэтому строке в блокноте «30 в Нежин, 30 в Конотоп» приходилось ждать, пока наскребётся искомая сумма и после её отправки рядом со строкой появится «птичка».

В какой-то период я посылал всего по 15 руб.

Это случилось после того, как я случайно услышал разговор Наташи с моей матерью, что Ира когда-то продала мой кожух, оставив себе все деньги.

Я замечал исчезновение кожуха, но куда и как он делся понятия не имел.

Теперь, для восстановления репутации жены Цезаря мне пришлось понизить алиментную ставку, покуда не набралась сумма в 90 руб.

Деньги я отвёз в Нежин и в почтовом отделении на Красных партизан попросил случайную посетительницу заполнить почтовый бланк под мою диктовку.

В отведённом на бланке месте для приписок личного характера я написал корявым почерком с наклоном влево: «за кожух».

Почему 90 руб.?

Просто новенький и с длинными полами стоил 120 руб., а этот был коротким и ещё с Объекта — остальное чистая арифметика.

Получив столь крупный перевод моя мать порывалась спросить меня о чём-то, но на тот момент я уже не разговаривал со своими родителями, так что спрашивать тупо молчащего меня «за кожух» не имело смысла.

(...тут интересно отметить, что мудрость посторонних не в силах сделать нас умнее.

В одном из рассказов, там где у Моэма про молодого человека, который перестал общаться со своими родителями, автор говорит, что в нашем суровом и враждебном мире человек всегда найдёт способ сделать своё положение ещё хуже.

Я согласился с мудростью сентенции, но не воспользовался ею.

Понадобилось десять лет разлуки, четыре года из которых ушли на полномасштабную войну, чтобы, приехав на побывку в Конотоп, я снова начал разговаривать со своими родителями.

Меня поразило до чего, оказывается, это легко сделать — просто взять и заговорить.

И мне приятно было выговаривать слова «мама», «папа»...

Вот только слегка казалось, что это я обращаюсь не к своим родителям, или что это говорю не совсем я.

Наверное с отвычки, а может из-за того, что все мы, к тому времени, уже так сильно изменились...)


стрелка вверхвверх-скок