автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ бурлак-одиночка

В сущности, повторный перевод, стал просто восстановительным переписыванием из памяти в тетрадь и уже через месяц я отвёз его Жомниру, но уже без портфеля.

Так, хоть и с месячной задержкой, решение завязать с переводом рассказов Моэма успешно осуществилось, однако, оно являлось всего лишь частью более широкого плана действий.

В нём, как и во всех других моих планах, отсутствовали чётко обозначенные детали.

Планы мои, они скорее и не планы вовсе, а, типа, ощущения, что надо сделать то-то и то-то. Детали к планам являются уже потом — по ходу исполнения.

Ну, а сам широкий план возник потому, что мне, наконец-то, дошло: никаких моих переводов Жомнир никуда не «засватает» и неважно почему, главное, что это точно.

Что же теперь делать?

Да просто надо взять вопрос публикации в свои руки и, для начала, забрать у Жомнира все мои переводы в тонких разнообложечных тетрадочках, что заштабелёваны где-то там, среди прочих бумаг на стеллажах его архивной комнаты.

Я приехал в Нежин и объявил ему о своём намерении забрать свои чёрно-серо-беловики.

Жомнир не возражал и не расспрашивал.

Он устроил застолье, ведь за эти годы я стал в их доме чем-то, типа дальнего родственника; бедного, но иногда полезного, как, скажем, при оклейке гостиной комнаты квартиры новыми обоями.

Мы сели за квадратный стол, выдвинутый от стены в центр гостиной, и ели всё, что приносила из кухни Мария Антоновна, чтоб было чем закусывать крепкий самогон.

Жомнир увлечённо рассуждал про недавно раскопанную в каком-то кургане золотую пектораль большой художественной ценности.

Меняя тему, он спросил какие у меня отношения с Нежиным, имея ввиду Иру.

На что, имея ввиду тебя, я охарактеризовал эти отношения как вполне плодотворные, а затем осторожно спросил про Иру: как она?

- Что как?- ответил Жомнир.- Таскается по городу.

Его ответ саданул мне в солнечное сплетение, хотя не так сильно, как слова Иры, что у неё есть какой-то Саша, о чём она и поделилась с моей сестрой, а та передала их мне, но уже после моего развода с Ирой, в виде бонусного утешения, что ли.

Куда сильнее меня поразило полное совпадение слов Жомнира с ответом мужика на конотопском кирпичном заводе на мой вопрос про Ольгу.

(...при всей разнице в образовательном и культурном уровне, когда нам нужно дать ближнему по мозгам, мы применяем один и тот же старый добрый каменный топор...)

Пришло время выдвигаться на электричку, Жомнир сложил все мои переводы в увесистый целлофановый пакет и вышел проводить меня на вокзал.

Самогон оказался действительно крепким, но я помню как подкатила электричка и с шипением распахнула дверь на перрон.

Отказавшись от помощи Жомнира, я пошёл в круглый туннель тамбура с отблесками никелированных поручней по бокам.

Хватаясь за левый из них, я поднялся внутрь, прошёл к дверям напротив и повесил пакет на тамошний поручень.

Последнее, что я услышал, был звук захлопывающейся двери за спиной...

Когда я пришёл в себя, то всё так же стоял, уцепившись левой рукой в головку поручня рядом с дверью.

Электричка тоже недвижно стояла у четвёртой платформы конотопского Вокзала.

Она была пуста, потому что по расписанию до её дальнейшего отправления на Хутор Михайловский оставалось ещё часа два.

Каменея мышцами живота, с остановившимся дыханием, я увидел, что поручень пуст. На остальных трёх целлофан тоже не просматривался.

Дёрнув раздвижную дверь, я зашёл в пустой вагон и взглянул вдоль пустых полок над окнами, затем вернулся в тамбур и выдохнул: хху!

Сидеть на обтянутых кожзаменителем сиденьях пустой электрички мне не хотелось и я пошёл через подземный переход и привокзальную площадь в парк Лунатика, на твёрдую деревянную скамейку.

Там я долго сидел без всяких мыслей, только иногда представлял сам себя в виде тупо застывшей статуи над поручнем, с которого снимают целлофан с переводами.

Кто?!

Какая разница. Кто бы то ни был, добыча радости не принесла — абсолютная бесполезность. Разве что печку растапливать — хватит на несколько зим...

Бездумно просидев около часа, я вспомнил, что это день дежурства СМП-615 в народной дружине и побрёл в опорный пункт, где тоже всего лишь сидел — безучастно, отстранённо и молча.

И только когда пришёл милиционер, я понял, что надо делать дальше.

- Товарищ капитан, одолжите три рубля до следующего дежурства.

- Я рублями не одалживаю, могу только сутками. Пятнадцать хватит?

Его острословие лишь подтвердило правильность возникшего у меня плана...

На следующий день в нашей бригаде нашлись три рубля и после работы я поехал в Нежин. Там, в пятиэтажке преподавателей НГПИ в Графском парке я нашёл квартиру улыбчивой Ноны.

Я сказал, что потерял переводы Моэма, над которыми работал несколько лет. Теперь для их восстановления мне нужны оригиналы, все из которых собраны в имеющемся у неё четырёхтомнике. Не могла бы она?..

Всё так же мило улыбаясь, Нона принесла книги, сложила их в целлофановый пакет и передала мне.

Как радостно застучало моё сердце — спасибо!

- Слышь, Мария Антоновна? Этот негодный Огольцов потерял все свои переводы в электричке!

- А зачем было хлопца поить?

Мария Антоновна тоже не знала, что все мои невзгоды или радости, взлёты и падения, исходят от той недосягаемой сволочи в непостижимо далёком будущем, которая слагает сейчас это письмо тебе, лёжа в палатке среди тёмного леса возле журчащей мимо речки Варанда́...

Привычка свыше нам дана,
Замена счастию она...

Эта бессмертная строка великого классика без обиняков намекает, что в третий раз в Ромны меня загребли уже чисто по привычке.

Причём на этот раз почти все в СМП-615 знали, что не сегодня-завтра меня хапанýт...

Два года спустя, при случайной встрече на тропе вдоль высокой железнодорожной насыпи, позади спортивного комплекса на задворках инженерного техникума, и меня, наконец-то, посвятил в это знание отставной майор Петухов, начальник отдела кадров СМП-615.

Без какого-либо нажима, или наводящих вопросов с моей стороны, Петухов поведал мне как прораб Ваня чуть ли не ежедневно приезжал с объекта в его кабинет позвонить психиатру Тарасенко о моих очередных отклонениях.

- С утра песни поёт. Может пора?

- Пусть поёт...

- Объяснительную написал стихами.

- Какую объяснительную?

- Он каску потерял, я потребовал написать объяснительную. Заберёте?

- Рано...

- Pубаху свою засунул в дырку плиты перекрытия и засыпал раствором.

- Вот — то, что надо!. Следите, чтоб никуда не ушёл.

Песни на рабочем месте я пел не каждый день, но часто.

Порой, особенно когда «строительные угодья» На Семи Ветрах утопали в густом холодном тумане, кто-нибудь из бригады просил:

- Спой, Серёга!

У меня была жена,
Она меня люби-и-ила,
Изменила только раз,
А потом, потом реши-ила:
Эх! Раз, да ещё раз,
Да ещё много-много-много-много раз...

Правда, бригаде больше нравилась Баллада о Гипсе:

И вот лежу я на спине — загипсованный,
Кажный член у мине — расфасованный...

А каску я вовсе не терял, а шиканул джентельменством.

Шёл по Семи Ветрам с объекта на объект, а штукатурши ПМК-7 в молодой траве цветы собирали, жёлтые, Наверное, одуванчики.

Они спросили у меня целлофан, а я им по-гусарски каску кинул, чтоб собирали как в лукошко. Ещё ж и показал — вон в тот коричневый вагончик принесите.

Больше я ни их, ни каски не видал...

Во всей нашей бригады только я и носил каску, потому-то прораб Ваня прицепился со своей объяснительной.

А насчёт стихов это он мне польстил — верлибр там был всего-навсего...

Ну, а с рубахой — да. С рубахой я нарвался по полной.

Подвела меня моя склонность к самоизобретённым ритуалам.


стрелка вверхвверх-скок