автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ бурлак-одиночка

Профсоюзно-общественную деятельность, как и предвиделось, мне перекрыли наглухо, но никто не в силах был лишить меня права исполнять свой общественный долг.

Речь идёт о ежемесячных дежурствах в народной дружине.

К семи вечера работники СМП-615 собирались в длинной комнате «опорного пункта народной дружины» в торце нескончаемой пятиэтажки на Переезде, на другом конце которой находилась Столовая № 3.

Водитель автокрана, Мыкола Кот, приходил одним из первых и, не снимая кроличью шапку чёрного меха, усаживался листать кипу газет за прошедший месяц.

Мужики потихоньку подтягивались и, заняв стулья вдоль стен, трандели о том, о сём.

Кот, не отрываясь от прессы дней минувших, предрекал, что начни мы даже с высот космической орбиты, разговор неизбежно скатится на бабью трещину.

И он, как правило, оказывался прав.

В начале восьмого появлялся какой-нибудь милиционер в звании от лейтенанта до капитана, вносил свою лепту в мужичий трандёж, а потом из ящика в своём столе раздавал красные нарукавные повязки с чёрным шрифтом «Дружинник».

Мы по-трое выходили на патрулирование вечерних тротуаров в направлении Вокзала, Деповской, Лунатика или вдоль проспекта Мира, но только до моста.

Минут через сорок мы возвращались в опорный пункт — некоторые тройки заметно подвеселелые — и, посидев под более оживлённый галдёж, выходили в заключительный обход, чтоб к десяти разойтись по домам до следующего дежурства...

Раза два перед нами выступали работники КГБ с ориентировками.

Первый раз по случаю предстоящих ноябрьских праздников, во время которых нельзя допускать какие-либо провокационные вылазки антисоветского характера.

Когда КГБист ушёл, явился припоздавший милиционер с вопросом: теперь мы уяснили, что при виде шпиона его надо тут же хватать?

Второй и последний раз КГБист делился секретной информацией для скорейшей поимки недавней сотрудницы КГБ, которая вдруг скрылась и залегла на дно.

Она могла сменить причёску и цвет волос, пояснил сотрудник органов, показывая нам чёрно-белое фото беглянки, но у неё имелась особая примета для опознания — противозачаточное кольцо во влагалище голландского производства.

Мужики не сразу врубились о чём речь, а когда допéтрили, то сыпану́ли такими наводящими вопросами, что КГБист счёл за лучшее смыться.

В конце концов, он всего лишь исполнял приказ, за тупость которого не отвечал...

В один из обходов мои «натройники» меня киданýли.

Ходить в красных повязках группой из трёх ещё куда ни шло, но когда, оглянувшись по сторонам, в свете витрин Шестого гастронома видишь, что среди прохожих, снующих по утоптанному снегу тротуара, лишь у тебя у одного на рукаве красная тряпочка со словом «Дружинник», начинаешь себя чувствовать «малость тогó».

Делая медную рожу, типа, мне всё пóфиг, я прошёл до привокзальной площади.

Однако плотник Микола и водитель Иван так и не различились среди силуэтов прохожих.

Некоторые из встречных, кто помоложе, оглядывались на странное явление — дружинник оборзело патрулирующий в одиночку.

Большого ума не требовалось, чтоб вычислить: мои со-дружинники, сдёрнув повязки, заскочили в какой-то гастроном за бутылкой «бормотухи» и сейчас в укромном месте гурго́лят её по очереди с горлá для сугрева и общего тонуса.

Где именно?

Скорее всего в тихой неразберихе из кратких улочек и тупичков между Шестым гастрономом и высоким перроном первой платформы, в той мешанине из складов, кож-вен кабинета, пары частных хат без огородов и прочих дощатых строений.

Туда я и свернул, не оттого, что хотел упасть им на хвост насчёт «бормотухи», а дабы устыдились и поразились силе дедуктивного метода, способного обнаружить их в тихом закоулке под фонарным столбом.

Но вместо плотника с водителем в конусе неяркого света от фонарной лампы я нарвался на жанровую сцену.

Девушка гуляла с юношей, когда их общий знакомый, другой юноша — поплотнее и повыше — перехватил их и начал разборку.

Появление четвёртого лишнего в красной повязке лишь на минуту затормозило действие. Поняв, что больше дружинников не предвидится, здоровяк начал метелить более мелкого, но удачливого в любви соперника.

Тот упал на одно колено и, скинув в снег свою болоневую куртку на «рыбьем меху», рядом с уже валявшейся там его шапкой, ринулся в ответную атаку.

Мне оставалась лишь роль зрителя в красной повязке.

Девушка подобрала куртку с шапкой и держала их, как когда-то Ира мою кроличью на главной площади Нежина.

Силы были слишком неравны и, когда парень помельче полёг в сугробе, девушка сложила его носильные вещи под фонарём и, взяв победителя под руку, ушла с ним в лабиринт непонятных проулков.

Побеждённый поднялся и, видя, что я всё ещё тут, разразился сумбурно пылкой речью о силе духа, ибо физическая сила — ничто, а сила духа — всё.

В Конотопе каждый второй — прирождённый оратор.

Чтобы морально поддержать Демосфена, я сообщил, что во время схватки девушка держала именно его вещи, а не меховую шапку-«пирожок» его противника, которая тоже была сбита в снег.

Услыхав слова утешения, он заткнулся и торопливо проверил карманы своей куртки, потому что, при всей любви к ораторскому искусству, здравый смысл в конотопчанах сильнее...

А ещё никто не мог мне запретить, чтоб на все 8-е марта женщины нашей бригады получали бы цветы — калы; каждая по одной, потому что я не миллионер, а мужики не каждый год догадывались спросить сколько отдано за цветы и сброситься по рублю.

Впрочем, возмещение расходов меня не слишком-то и волновало — я сделал открытие, что мне нравится дарить подарки даже больше, чем получать их самому.

Но сначала мне пришлось найти городскую оранжерею.

Находилась она, практически, у чёрта на куличках.

Не доезжая одной остановки до конечной второго номера трамвая, надо сойти, свернуть налево и топать с полкилометра по улочкам времён гражданской войны.

Типа, улица Юденича, или, там, переулок Деникина.

Названия, конечно, на самом деле были у них вполне советские, но вид ностальгически белогвардейский...

Когда я пришёл в оранжерею в первый раз, заведующая завела меня в длинную сырую теплицу с низкой двускатной крышей из квадратов мутного стекла, с которых падали редкие крупные капли.

Она хотела, чтоб я сам убедился — цветов нет.

А эти посадки пока что ещё не созрели, калы тут «нерозцвiченi», то есть белые цветки ещё не превратился в широкие раструбы с отворотами.

И тогда, без малейшего намёка на косноязычие, я выдал ей образчик ораторского искусства.

Это ей, которая каждый день проходит среди зелени оранжерейных грядок, калы кажутся не созревшими. Для женщин бригады каменщиков, что видят лишь кирпич, раствор да обледенелые торосы грязного снега, эти калы, даже в таком «нерозцвiченом» виде — самые прекрасные цветы.

С той поры и покуда я работал в нашей бригаде, в оранжерее на 8-е марта мне отказа не было, и я гордо вёз трамваем связку зелёно-белых кал, которые в магазине «Цветы» на Миру появятся не раньше, чем через полмесяца...

Решение было бесповоротным — пора подвести черту!

И этот вот — последний из рассказов Моэма, который я перевожу.

Хватит.

Даже то обстоятельство, что заключительный рассказ пришлось переводить дважды, не cмогло поколебать моей решимости.

Переводить вторично меня вынудил Толик Полос, когда сквозанýл мой портфель.

В нём ничего и не было, кроме тетрадки с последним переводом, когда я рано утром нёс его на Вокзал в ячейку камеры хранения, чтобы после работы отвезти к Жомниру в Нежин.

На Посёлке в такое время прохожих нет, во всяком случае вдоль путей в сторону Вокзала.

В том месте, где заканчивалась бетонная стена завода КПВРЗ, я вспомнил, что забыл взять деньги на электричку.

Пришлось возвращаться, оставив портфель одиноко стоять с краю служебного прохода.

Завернув от путей на улицы Посёлка, я встретил Толика идущего навстречу, он тоже когда-то учился в 13-й школе, но на два года позже меня.

Я дошёл до Декабристов 13, взял деньги и вернулся к путям — портфеля не было. Кроме меня тут проходил только Толик.

Или кто-то ещё?

Ответ был получен неделю спустя в трамвае.

Толик со мной не поздоровался, а только лишь корчил мне рожи со своего сиденья в стиле Славика Аксянова из шахты «Дофиновка». Но самое главное — правая рука его была в гипсе.

Нужны ли более прямые доказательства, что одинокий портфель в пустынном месте подхватил именно он?

Мне — нет.

(...порою в жизни я умею не только видеть, но и читать знаки...)


стрелка вверхвверх-скок