автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

великие творения
                   былого

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   
the title of the work

стр. 30                                

Угрюмо экзальтированный Фома Аквинский окрестил это бочкочревом, frate porcospino. Адам до паденья катался не возбуждаясь. Да пошёюл он: шахна твоя мягка. Язык и на йоту не хуже, чем у него. Монашьи словеса, бряканье четок на их поясах: словечки бандитов, звяк монет в их карманах.

Проходят.

Искоса из-под ресниц на мою гамлетову шляпу. А если б я вдруг сидел тут голым? Я не. Через пески всего мира, под пылающим мечом солнца, к западу, бредут в вечерние страны. Она топает, ковыляет, тащит, волочит, тарганит ношу свою. И прилив к западу, луной влекомый, следом за ней. Приливы, мириадоостровные, внутри нее, кровь не моя, oinopa ponton, виннотемное море. Вот она служительница луны. В снах влажный знак прорекает ей урочный час, зовет подняться. Постель невесты, детская кроватка, смертный одр при свечах-призраках. Omnis caro ad te venient. Он близится, бледный вампир, сквозь бурю глаза его, скользят перепончатые крылья, кровавя море, ртом к поцелую ее рта.

Ну-ка пришпиль голубчика на карандаш. Где мои таблички? Ртом к ее поцелую. Не то. Надо оба. Вылепи получше. Ртом к поцелую ее рта.

Его губы потянулись, прильнули к бесплотным губам воздуха: ртом к ее лону. Ооно, всевмещающее лоно могилы. Его рот округлился, испуская выдох, безречевой: оооииихах: рев водопада планет, сфероидных, полыхающих, клекочущих вайавайа вайавайа вайава. Бумаги. Банкноты, мать их так. Письмо старика Дизи. Сойдет. С благодарностью за гостеприимство ваших, оторвем чистый край. Обернувшись к солнцу спиной, он склонился над столом из камня и черкал слова. Это я уж второй раз забываю прихватить листки из ящика в библиотеке.

Тень его пролегла на камнях, когда склонился, кончая. Почему не до бесконечности, до самой дальней из звезд? Темны они там, вне этого света, тьма сверкающая блеском, дельта Кассиопеи, миры. Тот я сидит там со своим авгуровым посохом их ясенька, в одолженых сандалиях, днем возле пепельного моря, незамечаемый, фиолетовой ночью шагает под царством несуразных созвездий. Я отбрасываю эту конечную тень, неотменимый людской контур: подтягиваю обратно. Став бесконечной осталась бы моей, формой моих форм? Кто тут меня увидит? Кто, когда и где-либо, прочтет вот эти написанные слова? Значки на белом поле. Где-то кому-то своим наинежнофлейтовым голосом. Добрый епископ Клойнский вынул занавес храма из широкополой своей шляпы: занавес пространства со штрихами цветных эмблем по его полю. Ну-ка, отчетливей. Расцвеченных на его плоскости: да, верно. Я различаю плоскость, затем прикидываю расстояние, близко, отдаленно, вижу плоскостями, восток, вспять. А, теперь ясно. Разом отваливается назад, замороженный в стереоскопе. Весь фокус в щелчке. Смысл слов моих находишь темным? Тьма в наших душах, ты не думал? Пофлейтовее. Наши души, изъязвленные стыдом за грехи наши, приникают к нам теснее, еще теснее, как женщина тиснется к любовнику, ещё, ещё.


стрелка вверхвверх-скок