автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

великие творения
                   былого

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   
the title of the work

стр. 25                                

Дома упадка, мой, его и всех. Богатым мальчикам в Клонгозе ты врал, что дядя у тебя судья, а другой – армейский генерал. Брось, Стефен. Красота не в этом. И не в застойной заводи библиотеки Марча, где ты читал поблекшие пророчества Иоахима Аббаса. Для кого? Словоизвержения в порожнем соборе. Ненавистник рода себе подобных бежал от них в дебри сумашествия, и грива его пенилась под луной, в глазных яблоках – отблеск звезд. Гуингм, лошадиноноздрый. Овальные конские лица. Темпл, Хват Малиган, Фокси Кэмпбел. Вытянутые узкие челюсти. Отец Аббас, неистовый декан, какой соблазн вложил огонь в их мозги? Пафф! Descende, calve, ut ne nimium decalveris. Гирлянда седых волос на его голове, чует опасность, видит как тот я начинаю подкрадываться (descende), обхватываю чудище с глазами василиска. Сдавайся, лысый купол! Хор вторит угрозу и эхо, прислуживая вкруг четырехрогого алтаря, гундосая латынь причетников; величаво ворочаются, белорясые, да с тонзурами, да намащенные, да раззолоченные, разжирелые от жира пшеничных почек.

И, может, именно в этот момент священик на соседней улице подъемлет его. Динь-динь. А еще через две улицы другой запирает его, в движе. Чик-динь! А следущий в часовенке за алтарем всасывает священое вино за щеку. Буль-динь! Вниз, вверх, вперед, назад. Дэн Окам задумывался об этом, непобедимый схоласт. Туманным английским утром бесенок-сущность щекотал его мозг. Опуская ковчежец вниз и становясь на колени, слышал сдвоенный с его вторым звяком первый звяк на клиросе (он подымает свой) и, по ходу, слышал (теперь я подымаю) как их два звяка (он на коленях) бренчат дифтонгом.

Кузен Стефен, тебе не светит выбиться в святые. Хоть был до жути набожный, не так ли? Молил Пресвятую Деву, чтоб у тебя сошла краснота с носа. Молил дьявола на Серпентин-стрит, чтоб коренастая вдова впереди еще повыше вздернула б подол от мокрой мостовой. O, si certo! Продай за это свою душу, валяй! За крашеные тряпки наверченные на бабень. Еще, расскажи еще! На верхнем ярусе трамвая, в одиночку, кричал дождю: ГОЛЫХ БАБ! Ну, как?

А что такого? На что еще они созданы? Читать по две странички из семи книг каждый вечер, а? Я был юн. Или как ты кланялся себе в зеркале, готовясь к взаправдашним аплодисментам и, ступив вперед, врезался лицом в стекло. Урра! несчатному кретину! Уря! Никто не видел - никому не болтай. Книги, что ты собирался написать с буквами вместо названий. Вы читали его К? О, да, но мне больше нравится его Р. Да, но согласитесь, М у него просто бесподобна. О, ну еще бы, М! И вспомни заодно задумку про свои откровения на овальных зеленых листах, да чтоб копии были разосланы во все великие библиотеки мира, включая александрийскую. Чтобы кто-то прочел их там через пару тысячелетий, махаманватара. На манер Пико делла Мирандолы. Угу, точь-в-точь. А все-таки, когда читаешь эти чужие страницы кого-то из давно ушедших, возникает неодолимое ощущение единения с тем кем-то, что когда-то...

Зернистый песок ушел из-под его ног. Ботинки снова ступали по влажной трескучей скорлупе ракушечьих створок, по скрипучей гальке, по обломкам дерева обшарпаного о неисчислимые камушки, источеного корабельными червями, разгромленная армада. Местами полосы песка таились в засаде, чтоб всосать его ступающие подошвы, пованивая канализацией. Он огибал их усталым шагом. Увязшая по пояс, торчит бутылка из-под вина, облепленная песчаным тестом. Дозорный: остров наижутчайшей жажды. Разбитые обручи на берегу; еще выше, вне досягаемости прилива, лабиринт коварных темных сетей; за ними исчерканные мелом двери черных ходов и—на верхнем пляже—бельевая веревка с парой распятых рубах. Рингсенд: вигвамы мускулистых рулевых и искусных мореходов. Людские раковины.


стрелка вверхвверх-скок