автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

великие творения
                   былого

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   
the title of the work

стр. 28                                

Он приблизился к кромке моря и мокрый песок налип на ботинки. Новый воздух объял его, звеня в струнах нервов, вихрь буйной мелодии отпрысков света. Что за дела, не собираюсь же я топать на плавучий маяк Киш, а? Он круто остановился, ноги начали медленно погружаться в хлипкую почву. Повернул обратно.

Разворачиваясь, метнул взгляд к югу вдоль берега, ноги снова стали грузнуть в новые ямки. Холодная сводчатая комната башни ждет. Проникшие сквозь бойницы снопы света в безостановочном продвижении—медленном и неотступном, как погружение моих ног—ползут к заходу по окружности пола. Голубое предвечерье, сумерки, темно-синяя ночь. В ожидающей мгле под сводами – их отодвинутые стулья, мой чемодан, как обелиск, вокруг стола с оставленной посудой. Кому убирать? Ключ у него. Сегодняшнюю ночь мне там не спать. Запертая дверь безмолвной башни, упокоившей их незрячие тела, охотник на пантер и его шавка. Зов: нет ответа. Он вытащил ноги из всосов и повернул обратно к нагромажденью валунов. Вбирай все, все храни. Моя душа со мной шагающим – форма форм. Так в час, когда луна несет свой караул, я прохожу тропой по верху скал, в осеребренных соболях, вкруг Эльсинора, и слышу зов прибоя.

Прилив надвигается следом за мной. Можно посмотреть отсюда как будет заливать. Вернусь пулбергской дорогой. Через камыши и пучки скользкой, как угри, ламинарии он взобрался на скалу и сел там, поставив трость в расселину.

Вздувшийся труп собака валяется на морской траве. Рядом борт лодки втопленной в песок. Un coche ensamble назвал Луи Воилэ прозу Готье. Эти тяжкие пески – теченье речи-языка, просеянного ситом ветра. А вон груды камней от вымерших зодчих, питомник водяных крыс. Место схоронить золотишко. Попытай. Сегодня тебе малость привалило. Пески и камни. Отягченные прошлым. Игрушки сэра Лаута. Гляди, нарвесси у мине на оплеуху. Я, так-растак, тутошний великан: катю энти вона валуны, туды их растуды, будут ужо ступенца для мово крыльца. Футы-нуты. Ух, чую, естя здеся дух да кровца ирландыца.

Точка, живая собака, выросла в поле зрения, мчась по полосе песка. Господи, а на меня псина не бросится? Уважай его свободу. Тогда не будешь ничьим господином, ни рабом их. Трость со мной. Сиди спокойно.

Вдалеке, направляясь к берегу от вздымающегося прилива, фигуры, двое. Те две марии. Укромненько заныкали меж камышей. Жмурись, жмурись. А я вижу. Нет, эти с собакой. Побежала обратно к ним. Кто?

Ладьи Лохланнов взбегали на этот пляж, в поисках поживы, их кровавоклювые носы низко стлались над прибоем кипящего олова. Даны-вигинги, сверкающие секиры притиснуты к груди, а у Малачи золотой обруч на шее. Косяк китов выбросился на берег в жаркий полдень, отфыркиваются, ворочаются на мели. И тут, из изголодалых клетушек городища, орда гномов в безрукавках, мой народ, со свежевальными ножами, бегут, обдирают, врубаются в зеленый жир китового мяса. Голод, чума и убийства. Их кровь во мне, их страсти – мои волны. Я сновал среди них на льду замерзшей Лиффи, тот я, заморыш, среди чадящих смолистых костров. Ни с кем не заговаривал: никто со мной.


стрелка вверхвверх-скок