автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

великие творения
                   былого

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   
the title of the work

стр. 31                                

Она доверилась мне, нежная ладонь, длинноресничные глаза. Так куда ж, скажи ради дьявола, вывожу я её из-за занавеси? В неотменимую обусловленность неизбежно видимого. Она, она, она. Кто? Та девственница у витрины Ходжеса Файгса, что в понедельник высматривала какую-нибудь из алфавитных книг, которые ты собирался написать. И так уж проникновенно ты на неё поглядел. Кисть продета в плетеный хомутик её зонтика. Проживает в Лизон-парк среди грусти и изысканных безделушек, любительница литературы. Расскажи кому другому, приятель: газировка. Бьюсь об заклад, на ней эти Богом проклятые резинки и желтые чулки штопаные толстой шерстяной ниткой. И у неё всего и разговоров-то, что про яблочный пудинг: piuttosto. Где твои мозги?

Коснись меня. Мягкими глазами. Рукою мягче мягкого. Мне так тут одиноко. О, коснись же скорее, сейчас. Что это за слово что известно всем мужчинам? Вот я здесь один. Пропадаю от тоски. Прикоснись, коснись меня.

Он лег на спину, простершись на острых камнях, затолкал исписанную бумагу и карандаш в карман, надвинул шляпу на глаза. Я повторил движенье Кевина Эгана, как он вздремывает своим субботним сном. Et vidit Deus. Et erant valde bona. Эгей! Bonjour, долгожданное, как цветы в мае. Из-под полей взглянул сквозь павлиньепереливчатость ресниц на солнце движущееся к югу. Я заключен в этот полыхающий пейзаж. Час Пана, фавнов полдень. Средь налитых ползучих растений, плодов молочносочных. Где привольно раскинулись листы на темных водах. Боль далека.

Что толку голову ломать.

Взгляд его преломился на широконосых ботинках, обноски Мака nebeneinander. Посчитал складки поморщеннной кожи – чужая нога уютно тут гнездилась. Нога, что по-балетному притопывает о землю; нога, что не люба мне. Но ты так восторгался, когда тебе налезли туфли Эстер Освальт: была у меня в Париже девушка. Tiens, quel petit pied! Надежный друг, братская душа: Уальдова любовь, что не осмеливается имя вымолвить своё. Теперь он покинет меня. А вина? Каков я есть. Уж каков есть. Все или вовсе никак.

Широкими разводами размашистого лассо прихлынула вода, покрывая зеленозолотистые песчаные лагуны, вздымаясь, струясь. Пусть ясенек уплывет далеко. Нет они пройдут, проходят, трясь о низкие камни, закручиваясь, проходят. Пора завязывать с этим. Послушай: четырехсловная волноречь: сейсу, хыйлс, рссиисс, ооос. Страстное дыхание вод средь морских змеищ, дыбящихся коней, камней. В чашах камней похлюпывает: плоп, хлюп, шлеп: в бочки заключенная. И, иссякшая, прекращает речь. Журча прихлынет, широко разливаясь, кружит на плаву клок пены, распускающийся бутон.

Он видел как в полнящемся приливе перекрученные сплетенья водорослей вяло вздымают и всколыхивают охладело руками, задирая свои подолы, в шепчущей воде, колеблясь и заламывая стыдливо серебристые листья. День за днем: ночь за ночью: подняты, залиты и брошены опасть. Господи, они уж изнемогли: и на взывающий к ним шепот вздыхают. Святой Амброзий различал это, вздохи листьев и волн, ждущий, ожидающих исполненности своих времен,diebus ac noctibus iniurias patiens ingemiscit. Без цели притянуты: затем отпущены ни с чем, струясь вперед, отбредая вспять: данники луны. Тоже истомилась, под взорами любовников, похотливых мужчин, нагая женщина блистающая в своих дворцах, тянет она лямку вод.


стрелка вверхвверх-скок