автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

великие творения
                   былого

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   
the title of the work

стр. 227                                 

Звук колокольчика прорезал гам несдержанного увеселенья и, пока все гадали в чём дело, явилась мисс Келлан негромко сказать что-то молодому м-ру Диксону и, кротко поклонившись компании, вышла.

Появление женщины, пусть даже столь быстротечное, вызвало во всех участниках вечеринки прилив скромности, сдержав—так целомудренно и так прекрасно—самых развязных гуляк от юморных выходок, но уход её послужил сигналом к взрыву гаерства.

- Ух, шибанула по мозгам,- сказал Кастелло, молодчик низкого пошиба и уже весьма навеселе,- до чего ж лакомый кусок говядины! Могу поклястся, она назначила тебе свидание. Признавайся, кобель. Небось уж снюхался? Бутончик на мази.

- Безмерно верно,- сказал м-р Линч.- В этом Матерном заведении постельные процедуры идут на всю катушку. Чтоб я лопнул, если доктор О'Бульбуль не лапает тутошних сестриц! Но у меня беспроигрышная ставка, ведь я говорю со слов Китти, а она тут уж семь месяцев медсестрой.

- Ах, Божечки, доктор, - вскричал молодой франт в алом жилете, подделываясь под женские "ахи" и нескромно выкрутасничая телом,- ну, вы умеете подзавести! Какой несносный! Божечки, у меня прям мурашки по телу. Да вы такой же негодник, как миленький отец Секеллизон, знаю я вас!

- Чтоб мне подавиться вот этим горшком,- воскликнул Костелло,- если она не беременна. Я моментально усекаю пузатых дам – стоит только лупнуть глазом.

Однако, молодой хирург поднялся и попросил компанию извинить его уход, поскольку сиделка только что сообщила, что в палате необходимо его присутствие. Благому провидению было угодно положить конец мукам пребывавшейenceinte дамы, которая переносила их с похвальной мужественностью и только что произвела на свет крепыша-мальчика.

- Мне остается быть терпимым,- сказал он,- к не имеющим ни ума, чтоб развлекать, ни знания, чтоб поучать, и способным лишь подвергать нападкам благороднейшую профессию, величайшую—после поклонения Божеству—животворную силу на земле. И без околичностей скажу, что в случае надобности я могу представить неисчислимые свидетельства благородства её высоких устоев, которыми—и это не пустое слово—следует руководствоваться людской душе. Меня коробит. Как? Чернить такую личность как прекрасная мисс Келлан—светоч её собственного пола и кладезь восхищения для нашего—да ещё в самый знаменательный миг из всех, что выпадают на долю несведущему дитю праха? Да сгинет даже помысел! Жутко представить будущность расы, среди которой посеяны столь пакостные семена, где не осталось должного почтения к матери, к девице ли, даже в доме Рогена.- Излив своё негодование, он кратко кивнул присутствующим и направился к дверям.

Раздался общий одобрительный ропот и были даже предложения незамедлительно выставить пьянчужку, что и было б—поделом ему!—приведено в исполнение, но он загладил свой проступок заверениями—перемежая их ужасающей божбой (буквально шквал проклятий)—что он такой же добрый сын истиной веры, как и любой из когда-либо дышавших.

- Лопни мои потроха,- заключил он, - в честном сердце Фрэнка Костелло завсегда живы самые тёплые чувства почтения к отцу твоему, и к матери – вот у кого легчайшая была рука на рулет, или ленивый пудинг, таких уже не встретишь, но я всегда их вспоминаю с искреней любовью.

Вернемся, однако же, к м-ру Цвейту, который, с первого момента своего появления, был мишенью довольно нахальных подначек, что, впрочем, он относил на счёт возраста, которому, как говорится, не ведома жалость. Молодые ёрники, чего греха таить, не сдерживались в экстравагантных выходках, как дети-переростки: и в бурных прениях позволяли себе слова неудобоваримого и не всегда изящного толка: их необузданная божба и шокирующие mots претили разуму своею неразборчивостью: и они не слишком-то блюли рамки общепринятых приличий, хотя запас ядреного животного духа располагал в их пользу. Но высказывание м-ра Костелло прозвучало в совершенно неприемлемом для него ключе, и ему был омерзителен этот негодяй, что смахивал на карнаухую корявомордую тварь, порожденную вне брака и выплюнутую в мир, как тот горбун зубатый, пятками вперед, и которому удар хирургическими щипцами по черепу послужил лишь косметической поправкой – сделал чуть пригожее, но и после этого взгляд на него наводил на мысль о недостающем звене в цепи творения, предположенном в гипотезе покойного ученого м-ра Дарвина.

И теперь, миновав уж средину отмеряных нам лет и пережив тысячу перемен существования, он—будучи потомком измытаренного племени, да и сам по себе человеком редкой осмотрительности—отдал своему сердцу наказ подавлять любые проявления вздымающейся желчи и сдерживать их с неусыпной осторожностью, храня в груди ту безграничную терпимость, над которой глумятся низкие умы, презирают скорые судьи, а свет находит простительной, но не более того. Для тех, кто кичится своим остроумием на тему женской хрупкости (привычка ума, с которой он никогда не был в согласии) и кого он не удостоил бы чести быть причисленными к достойным наследникам традиции надлежащего воспитания, а равно и для отбросивших всякую пристойность и не имеющих более что терять, имелось у него противоядие опыта, настолько острое, что наглость их была бы вынуждена подать сигнал к беспорядочному и бесславному отходу. И никаких иных чувств не мог он испытывать в отношении оборзелого юнца, ни в грош не ставящего гримасы пожилых или фырканье строгих, и даже вкушая (как выражается изысканная фантазия Святого Писателя) от запретного древа, он не утрачивал человечности по отношению к даме, пребывающей в предопределённых ей состояниях. Итак, делая из слов сиделки вывод о разрешении от бремени, он, признаться, с немалым облегчением осознавал, что свершившееся, после стольких тревог и мук столь продолжительных, вновь засвидетельствовало милость, а вместе с тем и благодатность Верховного Существа.


стрелка вверхвверх-скок