автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

великие творения
                   былого

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   
the title of the work

стр. 230                                 

Но от рассказа Малачи их начал охватытвать ужас. Он живописал всё в деталях. Тут распахнулась потайная дверь возле камина и в проёме показался... Хейнс. У кого не встали б дыбом волосы? В одной руке его был портфель кельтской литературы, другая стискивала флакон с ярлычком "ЯД". Изумление, ужаc, омерзение читались на лицах присутствовавших, покуда он взирал на всех с загробной ухмылкой.

- Приём такого, примерно, рода и следовало ожидать,- произнёс он с мертвящим хмыканьем,- но тут, похоже, вина истории. Сэмюель Чайлдз убит мною. Но какое понёс я наказание! Ничто уже не может вселить в меня ужас. По мне и ад – дешёвый спектакль. Смола и вечные мучения – чепуха, вот только б передохнуть хоть малость,- сдавленно пробормотал он,- а то я исходил весь Дублин с этой вот кипой песен и всюду он, бродит следом – как призрак-упырь. Моя прижизненная мука адская, и ад Ирландии. Чего я только не предпринимал, чтобы забыть о своём преступлении. Попойки, пальба по воронам, ирландский язык (немного декламирует), настой опиума (подносит флакон к губам), туризм. Не тут-то было! Его призрак постоянно крадётся за мной. Опиум мое последнее упование... Ах! Поздно! Чёрная пантера!- С истошным воплем он исчез и панель вскользнула на своё место. Через миг его голова появилась в дверях напротив, произнося: - Встречайте меня на станции Вестланд-роу в десять двенадцатого.- Слёзы хлынули из глаз затравленой жертвы.

Провидец воздел руку к небесам, бормоча: вендетта. Мщенье Манаана! Умудренный повторял Lex talionis. Сентименталист приемлет блага не считая себя в неоплатном долгу. Малачиас смолк, сдерживая обуревающие его чувства. Тайна разгадана. Хейнс оказался третьим братом. Настоящая его фамилия – Чайлдз. Чёрная пантера является призраком его собственного отца. Ища забвения, он прибёг к наркотикам. С неописуемой признательностью за облегчение. Уединенный дом у кладбища по-прежнему пустует. Ни одна живая душа не желает там жить. Одинокий паук плетёт свою сеть. Ближе к полночи выглянет из своей норы крыса. Над домом тяготеет проклятие. Приют привидений. Берлога душегуба.

Как узнать возраст души человека? Переменчивая, как окраска хамелеона, она меняется при всяком новом общении – ликует с весёлым, грустит с опечаленым; вот и возраст её изменчив, как и её настроение. И уже исчез Леопольд, деловитый рекламный агент и держатель скромного состояния вложенного в фонды, что сидел там, задумчиво жуя жвачку воспоминаний. Вместо него – юный Леопольд, как при вспятьнаправленном расположении, зеркальное отражение в череде зеркал (Гони живей!), где высматривает он себя. Там виднеется его тогдашняя молодая фигура поры возмужания, шагающая морозным утром из старого дома на Клембрасил-стрит в школу, сумка с книгами через плечо, и там же добрая краюха пшеничного хлеба – матушка позаботилась. А вот та же фигура, но уже год, или около того, спустя, в самой первой его шляпе (ах, вот ведь же был день!), совсем уж оперившийся коммивояжер семейной фирмы выходит в путь в полном снаряжении – книга заказов, надушенный носовик (не только для виду), его сундучок с поблескивающими ювелирными изделиями (увы, всё это уже в прошлом!) и полный колчан неотразимых улыбок для той или другой домашней хозяйки, ведущей счёт на кончиках её пальцев, или для пунцовеющей девы, робко принимающей (а в сердце-то что творится? а ну, признайся!) его ловкий поцелуй в ручку. Аромат, улыбка, а ещё более темноглазость и обходительное обращение приносили немалую выручку под вечер домой, к главе фирмы, что сидит с Джекобсовой трубкой после дневных трудов в отцовом углу у камина (лапша на ужин, будьте уверены, уже доходит), читая сквозь круглые очки в роговой оправе какую-нибудь из европейских газет месячной давности. Но—эй, поживей!- туманящий выдох на зеркало и—юный рассыльный рыцарь отдаляется, сбегаясь в крохотную крапинку этой туманности. Нынче-то он и сам в отеческом возрасте и сидящие сейчас с ним за одним столом могли бы быть его сыновьями. Почему нет? Мудрый отец знает своё дитя. Он уносится думами в дождливую ночь на Хеч-стрит, там, где склады изъятых товаров, к той – его первой. Вместе (он и беспризорная бедняжка, дитя позора, что и тебе, и мне, и всякому, всего за шилинг и пенни, ей на счастье), вместе вслушиваются они в тяжёлую поступь охраны, пока две тени в капюшонах минуют новый королевский университет. Невсти! Невсти Келли! Он никогда не забудет её имя, неизгладимо будет помнить ночь, первую ночь, ночь невесты. Они сплелись в полнейшем мраке, желающий с желанной, и всего через миг свет (fiat!) зальёт весь мир. И сердце выпрыгнуло слиться с сердцем? Нет, добрый мой читатель. Казалось бы вот-вот, но, увы, нет! Стой! Так нельзя! В страхе бедная девушка мчит прочь сквозь мрак. Она – невеста тьмы, дочь ночи. Ей не носить под сердцем светозарное дитя дня. Нет, Леопольд! Ни имя, ни воспоминания тебя не утешат. Та юношеская иллюзия твоей силы была отъята у тебя невосполнимо. Нет подле тебя сына от чресел твоих. Некому теперь стать для Леопольда тем, кем Леопольд был для Рудольфа.

Голоса мешаются и тают в клубящейся тиши: это тишина безбрежности пространства: и стремительно, безмолвно проносится душа над сферами—круг за кругом—поколений, что отжили своё. Сфера, где серые сумерки вечно падают, никогда не сгущаясь, на бескрайние полыннозелёные пастбища, осеняя своею мглистостью, осыпая многолетней росою звёзд. Неуклюжей поступью идёт она вслед за матерью – кобылица ведёт свою жеребёнушку. Это сумеречные видения, но с какой пророческой грацией отлиты узкие стройные бедра, жилистая гибкая шея, мягкий смышлёный череп. Они идут мимо, печальные призраки: вот и нет их уже. Ажендат, забвенная земля, прибежище сычей и полуслепых удодов. Нетайма, златого, нет больше. И по дороге вьющейся поверх туч подходят они, ропча мятежным громом, призраки животных. Хуух! Хак! Хуух! Параллакс крадётся следом и стегает их скорпионами – пронзающими молниями своих бровей. Лось и як, быки Вашана и Вавилона, мамонты и мастодонты, они идут топоча к запавшему морю, Lacus Mortis.

Зловещее, мстительное, зодиакальное воинство! Они ревут, проходя по тучам, рогатые и козерогие, хоботатые с бивненосными, львогривые ветвисторогие, тупорылые и ползучие, грызущие, жвачные и толстокожие, в своем безостановочном ревущем множестве, убийцы солнца.

Дальше, к мертвому морю бредут они – испить ненасытно: с жутким прихлёбыванием, от солёного усыпляющего неисчерпаемого потока. А кобылица, могучая, взростает вновь, увеличась в опустелых небесах, аж до необъятности самого неба, покуда не нависнет, ширясь, над домом Девы. Узрите чудо метемпсихоза, вот она – вечная девственница, провозвестница дневной звезды, вечно девственная невеста. Это она, Марта, о, утраченная Миллисента, юная, родная, сияющая. Как умиротворённо восходит она сейчас, королева, среди Плеяд в предпоследний предрассветный час, обутая в сандалии яркого золота, покрытая запоной из—как там её?—кисеи! Та реет и обтекает её порождённую звёздами плоть, взвевая свои потоки: изумрудистые, сапфировые, фиалкового отлива, с гелиотропом, плещущиеся в потоках холодного межзвёздного ветра, полнясь, свёртываясь, просто кружа, выписывая в небесах таинственные письмена, и вот—после энной мириады метаморфоз символа—он воссиял, Альфа, рубиновый треугольный знак во лбу Тавроса.


стрелка вверхвверх-скок