автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

великие творения
                   былого

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   
the title of the work

стр. 220                                 

Ано оучающийся лыцарь уж преисполнил чашу питием, за благородного отпрыска Леопольда, и выпил, и разом же все, кои были там, выпили, всяк себе же. И благородный отпрыск Леопольд возъял свою чару, взаимообразного ублаготворения для, и привселюдно приял толику за дружество, ибо же он никогда не пил никоих хмельных зелий, каково тут же и поставил, и скоро же утаённо опорожнил большую часть в чашу своего пососедника, а соседник его не приметил такового хитрования. И засел он в оном замке, дабы с ними отдохнути совсем ненадолго. Благодаря Всемогущему Господу.

О сю пору добронравная сестра сия восстала у порога и воззвала к ним заради Исуса, господаря всем нам общего, оставить их здравопития, ибо наверху возлежала младенцем тяжелая благородная дама, бывая уж на сносях. Сэр Леопольд прослышал из верxних хоромов крик тонкий зело и вопросил, дитя ли то вопиет али женщина, ибо мнится мне, рёк он, не в сей ли миг свершилось порождение. Давно б пора уже. И он приметлив был и узрел вольного рыцаря Лениена, на супротивном от себя кроме стола, иже старше был всех прочих там, и поелику оба они были рыцари доблестные и одного чина да вдобавок ещё, поелику возрастом он был старше, то и заговорил к нему с полной учтивостью. Ибо, молвил он, надлежало бы ей уж родить, по милости Господа, и возрадоваться своему дитяти, ведь ожидание её оказалось столь долгим. И вольный рыцарь, будучи в охмелении, ответствовал: Ожидающа, что каждый миг станет её следущим. И он воздел чашу, ова перед ним стояла, ибо никогда не бывало надобности ани упрашивать, ни подохочивать, дабы он выпил и: - Ну-ко выпьем,- изрёк он, с полной приятностью и выхлебал, сколько мог, за здоровье их обоих, ибо человек он был обходительный, при всей своей хмелелюбности. И сэр Леопольд, иже был приятнейшим гостем из когда-либо захожих в палаты любомудрых мужей, и мягчайше наидобрейший из мужей, иже когда-либо клали заботливую руку под наседку, и был же наичестнейшим рыцарем в мире, завсегда готовый на услужение благородной даме, учтиво отпил из чаши. Женскому сраждотерпению немало дивясь.

Теперь же поведём речь о товариществе, что собралось там, вознамерившись напиться допьяна, сколько станет мочи. Всяки были там школяры, по обе стороны стола. Помянутый уже Диксон, научающийся при университете святой Марии Благомилостивой, с другими своими соучениками: Линчем и Медденом, школярами медицины, и рыцарь вольного чина Лениен, и один из Альба Лонги, некто Кротерс, и молодой Стефен, немало смахивающий на монаха, сидел во главе стола, да ещё и Костелло, коего люди прозвали Резвец Костелло, за искусность его пошутить, и промеж них, за вычетом Стефена, был он всех более пьян и всё домогался ещё хмелезелия, и там же добрейший сэр Леопольд. Но и молодого Малачи они дожидали, который обещался придти и, сказано, тот лишь ломает свою клятву, кто не годен на доброе дело. И сэр Леопольд сидел с ними, ибо имел крепкое дружество к сэру Саймону и этому его сыну, молодому Стефену, и потому приятнейшая истома упокоила его там, после долгих скитаний, поскольку они обращались к нему почтительнейшим образом. Жалость и умиленность отвратили его от намерения уйти.

А уж это были острословные школяры. И он слушал их резонсы—один ученей другого—касательно рожанья и справедливости; Медден доказывал, что в подобном случае бабу должно умертвить (ибо такое сталось за несколько лет до этого с женщиной из Эбланы, что нынче уж в мире ином, а в ночь накануне её смерти все лекари и знахари сходились на совет по её случаю). И прочие говорили, что ей надлежит жить, поскольку изначально сказано было: женщина да родит в муках; и те, кто держался такого представления, отрицали справедливость слов Меддена, ибо, по его разумению выходило, что лучше пусть умрет она. Немало же кто, а из них одним был вьюнош Линч, сокрушались тем, что мир нынче напрямую злом управляем, но так ведется споконвеку—хоть простолюдинов и уверяют в обратном—но ни закон, ни его толкователи не дают воспомоществования. Воздаяние же у Господа. Это кратко было сказано, но все возопили одним гласом, нет, клянемся нашей матерью Девой, бабе должно жить, а младенцу помереть. Отже они взъярились, како от спора тако ж и от пития их, но вольный рыцарь Лениен выказал удальство, налив им ещё эля, абы ни малой мерой веселие не умалялось. Тогда вьюнош Медден поведал всем в полноте оный случай, как сталось, что она умерла, и как ради святой веры, по наущению пилигрима и юродивого, и для ради обета данного святому Ултану из Арбраккана, добрый муж её противился её смерти, отчего все они нежданно закручинились. И к ним вьюнош Стефен держал такую речь: Роптанье, сэры, нередко средь несведущих. Нынче оба—и дитё, и родительница—славят своего Творца, один в сумраке лимба, другая в огне чистилища. Но блюдите чувство благодарения в своих Богоувозможненых душах, кои мы еженощно обневозможниваем, прегрешая тем самым против Святаго Духа, Истиного Бога, Господа и Дарителя Жизни!

Ибо, сэры, вёл он далее, наша похоть кратка. Мы лишь средство для тех малых созданий, кои внутри нас, и не мы есть доконечная цель природы. И тут младой Диксон вопросил Резвеца Костелло, какую бы тот поимел цель? Но тот был сверхмерно пьян и спромогся лишь ответствовать, что он завсегда сбесчестит всяку бабень, будь она жена иль дева, иль что там ещё, коль так уж ему преуготовано избавляться от отягчающей похотливости. На что Кротерс из Альба Лонги вознёс хвалу зверьку-единорогу вьюноши Малачи, единожды в тысячелетие является он, всех прочих при сем рогом своим протыкивая, как ни исхитрялись бы на него ополчившиеся: присягаясь всем, и не ежиножды, святым Хьуйсом, его покровителем, что ему гоже делать всяко и разно, что заложено в мужчине к деланью. К сему засмеялись они разпревесело, только вьюнош Стефен и сэр Леопольд, который никогда не смеялся прилюдному шутованию, коего не разделял бы вполне, а тако ж оттого, что печаловался о всякой страждущей, кем бы она ни была, и где бы ни пребывала. Затем вьюнош Стефен держал заносчивую речь о матери Церкви—да отринет она его от груди своей—о каноническом законе, о Лилит, покровительнице абортов, о захождении в тягость от ветром вдутых семян ясности, или от способности вампиров рот в рот или, как повествует Вергилий, под влиянием божественных сфер, или от запаха лунного цветка, или когда какая ни есть она ляжет с женщиной, с которой перед тем возлежал ее муж efectu secuto, или от злоключенья в ванне, согласно мнениям Авероэса и Моисея Маймонида. Он говорил и том, как к концу второго месяца вдыхается душа человечья, и как во всех нас наша святая матерь споконвеку охватывает души, к вящей славе Господней, тогда как мать земная всего лишь брюхатится, чтоб скотски родить и умереть, как по канону и надлежит ей, ибо так возвещает хранитель рыбачьей печати, и он же тот благословенный Петр, на чьём камне святая церковь веками покоится. Все эти бакалавры вопросили затем у сэра Леопольда, подверг ли бы он, в таком случае, угрозе её особу, рискуя жизнью жизнь спасти. Настороженый умом, он завсегда ответствовал на общее ублаготворение, тут же, вознеся руку на челюсть, известил уклончиво, по своему обыкновению, что, насколько известно ему, всегда любившему физическую науку любовью непосвященного, и к тому же согласно его опыту, столь редко внимавшему подобным случаям, добро уже то, что Матерь Церковь одним ударом рождение и смерть чеканит, и таковой вот речью избег вопроса их. Вот истинное, сказал Диксон и, или я заблуждаюсь, брюхатое слово. Услыхав это, вьюнош Стефен дивоглядно возвеселился и переиначил, что окрадывающий нищего преумножает ему богатство, ибо он бывал буен во хмелю, каковым он, опять-таки, пребывал.


стрелка вверхвверх-скок