автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

великие творения
                   былого

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   
the title of the work

стр. 209                                 

На неё вдруг накатило то самое ощущение и—по тому как занемели корни волос, а корсет показался невыносимо тугим—догадалась, что, наверное, подходят дела, потому что и в прошлый раз тоже началось, когда она отстригла прядку волос на новолуние. Его тёмные глаза опять уставились на неё, упиваясь каждой её чертой, буквально боготворя её образ. Если когда-либо страстный мужской взгляд вспыхивал неистовым восхищением, то именно оно явственно проступало сейчас в лице этого мужчины. Это восхищение вами, Гертруда МакДовел, и вам это известно.

Эди засобиралась уходить, да-да ей уже пора, и Герти отметила, что её тонкий намек сработал как надо, потому что столько ещё надо пройти вдоль пляжа до того места, где можно вытолкать колясочку наверх, а Кисси сняла с близнецов их шапочки и принялась приглаживать их волосы, чтоб обратить на себя внимание, а Кенон О'Хенлон встал с колен в заломившемся на плечах стихаре и отец Конрой подал ему карточку, чтоб с неё читал, и он прочёл Panem de coelo praestitisti eis, а Эди и Кисси всё время приставали к ней – ей разве не пора, но Герти умела отплатить им их же монетой, что она и сделала, с холодной вежливостью ответив на вопрос Эди – уж не разбилось ли её сердце, что её забыл её любимый ухажер. Герти уязвленно встрепенулась. Холодный взблеск мелькнул в её глазах, выплеснув бездну презрение. А всё же задело, о да, больно и глубоко, потому что эта Эди умела исподтишка сказать-царапнуть, как та чёртова кошка, какой она, впрочем, и была. Губы Герти чуть приоткрылись дать отпор, но ей пришлось сдерживать всхлип, что подкатил к её горлу, такому тонкому, такой безупречно изысканной формы, о какой только мог бы мечтать художник. Её любовь к нему сильней, чем он думает. Бессердечный обманщик, непостоянный, как весь мужской пол, где уж ему понять чем он был для неё, и на какой-то миг её синие глаза застлало жгучей пеленою слез. Их взгляды без капли жалости прикипели к ней, но бравым усилием она мило просияла в ответ, бросив указующий взгляд на новейшее из своих завоеваний – вот вам, чтоб понимали!

- О,- отвечала Герти с быстрым, как молния, смешком, гордо вскидывая головку,- я могу бросить мою шляпку кому пожелаю, потому что этот год високосный.

В голосе её звенела чистота кристалла, мелодичное воркованье лесной голубки, но слова леденяще рассекли тишину. Что-то в её молодом голосе говорило, что она не из тех, с кем всё запросто сойдет с рук. Что до мистера Регги—пустого зазнайки с кучкой денег—его она может просто выбросить, как мерзость какую-то, и даже думать о нём забудет, а глупую его открытку разорвёт на мелкие кусочки. И если он хоть раз ещё наберётся наглости, она сумеет одарить его взглядом такого безразличного презрения, что он отвянет как миленький. У малявочки мисс Эди сделался совсем кислый вид – аж посинела как грозовая туча, но Герти-то видела, что та так и кипит от злости, хотя скрывает, козявка, потому что её шпилька её же и уколола – получай за мелочную твою зависть, и обе они знают, что она не чета им—повыше классом—и вон там ещё кое-кто, кто тоже это понял и увидел, так что пусть теперь набьют этим свою трубочку, да и выкурят.

Эди усадила малыша Бодмена ровнее, готовясь уходить, и Кисси поскладывала туда мяч и лопатки с ведерками, да и пора уж, потому что сонный гномик подкрадывался уж сыпнуть сонного песку в глазки мастера Бодмена младшего, и Кисси ему сказала, что Сон-Угомон уже близёхонько и пора малышу баиньки, а крошка таким был милашкой, смеясь во все свои радостные глазёнки, и Кисси, разыгравшись, щекотнула его толстенький пузёнок-поросёнок, а младенчик—здрасьте вам!—срыгнул свои восторги на свой свеженький слюнявчик.

- Уй-юй! Фу-ты, пудинг! - запротестовала Кисси.- Весь слюнявчик обделал.

Маленькое contretemps требовало её вмешательства, но она, как дважды два, всё сдела как надо.

Герти сдержалась от сдавленного восклицания и нервно кашлянула, и Эди спросила, ей-то что не так, а у неё чуть не вырвалось, чтоб та хватала на лету, но она всегда умела держаться как леди и попросту замяла всё с огромным тактом, сказав, что там уже пошло благославение, потому что в церкви над тихим берегом моря как раз ударил колокол, потому что Кенон О'Хелон взошёл на алтарь в стихаре, который отец Конрой поправил на его плечах и раздавал благословения воздеваемым в руках Святым Писанием.

До чего трогательна вся эта сцена, этот прощальный взгляд на Эрин сквозь густеющие сумерки, этот берущий за душу вечерний звон с увитой плющом колокольни, откуда взмыла в полет летучая мышь, порхая с тонким затеряным писком сквозь угасающий свет, сюда-туда. А вдали завиднелись огоньки маяков, до того живописные, ей так хотелось, чтоб под рукой вдруг оказалась бы коробка с красками, с ними намного проще покорить мужчину, и скоро фонарщик пойдёт своим маршрутом, мимо ограды пресвитерианской церкви и по тенистой Тритонвиль-авеню, где прогуливаются парочки, и зажжёт фонарь под её окном, где обычно сворачивает Регги Вайли, не держась за руль своего велосипеда, как она читала в книге ФОНАРЩИК мисс Камминс, она же автор МЕЙБЛ ВОГЕН и других повестей. Ведь у Герти есть свои грёзы неведомые никому. Ей нравилось читать стихи, а получив подарок на память от Берты Сапл – тот миленький альбом с кораллово-розовой обложкой для записи заветных мыслей – она уложила его в ящик своего туалетного столика, который хоть и не назовёшь предметом роскошной мебели, но всегда в полной чистоте и аккуратности. Там же она хранила свою девичью сокровищницу – черепаховые гребешки, значок младенца Христа, духи белой розы, прибор для ухода за бровями, свою алебастровую коробочку ароматов, и ленты на смену, когда придут вещи из стирки – и в нём уже было несколько прекрасных мыслей, вписанных фиолетовыми чернилами, которые она купила у Хелиса на Дейн-стрит, потому что чувствовала, что она тоже могла бы писать стихи, если б только получалось выражаться как в том стихотворении, которое так глубоко её затронуло, что она переписала его из газеты, в которую ей однажды вечером завернули зелень. СОН ТЫ ИЛЬ ЯВЬ, МОЙ ИДЕАЛ? называлось оно, Луиса Дж. Велча, Магерафелт, а в нём строки про мрак – неужто навсегда? – и вообще красоты поэзии, такие печальные в своей мимолетней прелести, не раз увлажняли её глаза безмолвными слезами, что годы летят, один за другим, впрочем, она знала, что ей нет равных, если не считать того единственного её недостатка, а случилось это при спуске с Далки-хилл и она всегда старалась его не показывать. Но она предчувствовала, что этому должен быть конец. Если только она увидит волшебный призыв в его глазах, её уже ничто не остановит. Любви нет преград. Она пойдет на величайшую жертву. Приложит все силы, чтоб разделить его мысли. Она станет ему дороже целого мира и счастьем расцветит его дни. Оставался ещё наиважнейший вопрос—она просто умирала от любопытства—женат ли он, или вдовец, потерявший свою жену, или какая-нибудь трагедия, как у родовитого дворянина с иностранной фамилией из страны песен, которому пришлось поместить её в сумашедший дом, жестокость во имя блага. Ну, а даже если – что из того? Что вообще такого? Любая мало-мальская непристойность была инстинктивно отталкивающей для её утонченной натуры. Как мерзки ей особы такого пошиба – падшие женщины с прогулочного спуска возле Доддера, что ходят с солдатами и неотесаными мужчинами, забывшие о девичьей чести, позорящие весь женский пол, которых забирают в полицейский участок. Нет, нет: только не это. Они будут просто добрыми друзьями, как старший брат и сестра, без всего того остального, и какое им дело до условностей Общества с большой оо. Может у него этот траур по давнишнему пламени из дней невозвратных. Ей кажется она сумеет понять. Постарается понять его, ведь мужчины они другие. Давнишняя любовь всё так же ждет, простирая белеющие руки, с мольбой в голубых глазах. Сердце моё. Она пойдет вслед за своей мечтой о любви, слушая лишь собственное сердца, которое твердит, что это её единственный—во всем мире—мужчина созданый для неё, ибо отныне ей наставницей станет любовь. Все остальное не имеет значения. Будь, что будет – она станет безудержной, раскованной, свободной.


стрелка вверхвверх-скок