автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

великие творения
                   былого

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   
the title of the work

стр. 204                                 

Но кто же такая Герти?

Герти МакДовел, что сидит неподалёку от подруг, устремив в дальнюю даль свой полный глубокой задумчивости взор, это воистину тот неотразимый образец неотразимого ирландского девичества, которым всяк мечтал бы полюбоваться. Писаная красавица, по мнению всех её знакомых, хотя и поговаривают, будто она скорее в Гилтропов, чем в МакДовелов. Её тонкая грациозная фигура, пожалуй даже, имела некую склонность к хрупкости, но те железосодержащие пастилки, на которые она недавно перешла, пошли ей на пользу—да ещё как!—куда лучше женских пилюль Вдовы Велч, и без всяких там побочных эффектов и чувства усталости. Восковая бледность её лица достигала почти одухотворенности, подобная своею чистой белизной слоновой кости, однако, розовый бутон её губ выглядел настоящим луком Купидона, ну, совершенно греческий стиль. И руки словно выточены из алебастра, с тонкими прожилочками вен и длинными сужающимися пальцами идеально белыми, насколько можно добиться соком лимона и питательными кремами, и вовсе неправда, будто она одевает замшевые перчатки на ночь, или будто она парит ноги в молоке. Берта Сапл однажды сказанула такое Эди Бодмен—наглая ложь!—она тогда была на ножах с Герти (девушкам-подружкам тоже случается пофыркаться, как и прочим смертным) и она ещё ей сказала, что как бы она ни выпытывала, не говорить, что это она ей сказала, или она с ней не будет больше разговаривать. Нет. Честь – так уж по заслугам. Вот чувствуется в Герти какая-то внутренняя утонченность, а в деликатной форме её рук и крутоарочном подъеме ступни неоспоримо проступает спокойное королевское превосходство. Да, будь судьба к ней подобрее, чтоб она родилась джентльдамой высокого разряда, при соответственных правах, и чтоб имелась возможность настоящего образования, то Герти МакДовел запросто была б на равных с любой леди страны и щеголяла бы в изысканных нарядах с драгоценностями на челе, и видела б у ног своих высокородных женихов, оспаривающих друг у друга право право угождать ей.

Может, именно это – все ещё не сбывшаяся любовь – и наполняла временами нежные черты её лица выражением сосредоточеной и сдержанной многозначимости, придавая прекрасным глазам оттенок странного призыва, перед чарующей силой которого мало кто в силах устоять. Откуда берутся у женщин столь колдовские очи? У Герти они лучились синейшей ирландской синевой, отенённые густыми ресницами и темными выразительными бровями. Когда-то эти брови не были столь шелковисто-пленительны. Это мадам Вера Верити, хозяйка страницы Женской Красоты в альманахе ПРИНЦЕССА, первой посоветовала ей испробовать линию бровей, что придаст глазам возвышенное выражение, такое же чарующее, как у законодательниц моды, и она ни разу о том не пожалела. Там же ещё объяснялось как можно научно излечиться, чтобы не краснеть, и как стать выше ростом, придав себе статности, и ещё – у вас красивое лицо, но ваш нос? Это пригодилось бы м-с Дигнам, потому что у неё нос просто кнопка. Но венчающей славой Герти было её драгоценнейшее достояние из прекрасных волос. Темнокаштановые с натуральной волнистостью. Как раз сегодня утром она их подстригла по случаю новолуния, и они вились вокруг её прекрасной головки обильем роскошных завитков, и ещё обточила ногти, ведь четверг для богатства. И вот теперь, после слов Эди, когда красноречивый румянец, нежный как утонченнейшее цветение розы, прокрался на её щеки, она выглядела до того прелестной в её сладостной девичьей смущенности, что—Бог свидетель!—во всей пресветлой земле Ирландии не сыскать было равных ей.

Какой-то миг она молчала с явной грустью, потупив взор, а как собралась было дать ответ, то что-то вдруг сдержало слова на устах. Хотя её и порывало высказаться, но достоинство подсказывало хранить молчание. Хорошенькие губки чуть надулись, но тут она подняла взгляд и рассыпалась радостным смехом, полным подобием свежего юного майского утра. Уж кому, как не ей, знать с чего это косоглазка Эди завела такие речи – намекнуть, что ухажорство его поостыло, а на самом деле это просто размолвка влюбленных. Обычное дело, кое у кого просто нос вывихивается за парнем, что накручивает на велосипеде под её окном, туда-сюда. Просто теперь отец его не выпускает по вечерам, чтоб подзанимался и хорошо сдал, ведь после школы ему поступать в колледж Троицы – учиться на доктора, как и его брат В. Е. Вайли, который гоняет в велогонках за Студенческую Команду коллежда Троицы. Его, наверное, не слишком-то заботит каково ей всё это, как порою в сердце глухо ноет пустота, пронизывая до глубины. Впрочем, он ещё так юн и, может, со временем, ещё научится любить её. В семье у него все протестанты и, конечно, Герти знала Кто являлся первым, а за ним Всеблагая Дева, а потом Святой Иосиф. Но он, бесспорно, привлекателен и выглядел тем, кем был – джентельмен каждым своим дюймом – и форма головы тоже, сзади, когда без кепки, она ведь всё подмечает, если что необычное, и как он заворачивает велосипед у столба, не касаясь руля руками, и ещё приятный аромат тех дорогих сигарет, да и к тому же по росту они так подходят друг другу, вот почему Эди Бодмен позволила себе так мерзко съумничать, раз он не появляется раскатывать туда-сюда перед её палисадничком.

Одета Герти была просто, но с инстинктивным вкусом прирожденной Модной Дамы, что-то ей подсказывало – а вдруг он встретится. Изящная блузка цвета голубой электрик—собственоручной окраски, (потому что ДАМСКИЙ ИЛЮСТРИРОВАННЫЙ полагал, что в этом сезоне в моде будет голубой электрик)—с манящим разрезом вниз, до ложбинки, и карманчиком для платка (где она всегда держала клочок ваты с ароматом ее любимых духов, потому что платок портит контур) и матросская, в три четверти, юбка свободного покроя великолепно подчеркивали её тонкую грациозную фигуру. На голове была кокетливая миленькая шляпка широкой чёрной соломки с контрастной отделкой из подкладки синеватой шенили, а сбоку узел-бабочка того же оттенка. Весь прошлый вторник она охотилась за такой шенилью и, наконец, нашла в самый раз на летней распродаже у Клери, чуть залежаная, но никто и не заметит – два и пенни за всё про всё. И сама же и мастерила, а как обрадовалась, примерив потом на себя и улыбаясь своему милому отражению в зеркале! Потом она натянула её на кувшин, чтоб сохранилась форма, и точно знала, что теперь поубавит лоску кое-кому из её знакомых задавак. Туфли на ней были новейшей моделью обуви (хоть Эди Бодмен и задается, что у нее размер petite, но у неё не было и никогда не будет такой ножки, как у Герти МакДовел – пятый), с лакированными носочками и с одинарной изящной застёжкой на её высоком подъеме. Её, классическая по форме, лодыжка демонстрировала свои превосходные очертания под юбкой, открывающей—в пределах пристойности и не более того—её пропорциональные конечности, обтянутые чулками-паутинкой, с высокой пяткой и широким верхом для подвязки. Что касается нижнего, то это всегда было первоочередной заботой Герти и кто из тех, кому ведомы трепетные надежды и страхи семнадцатилетия (хотя семнадцать ей уже исполнилось), наберётся духу порицать её? У нее было четыре сменные набора, с ужасно миленькой вышивкой, из трёх предметов, да ещё ночнушка, и каждый из наборов с отделкой из ленточек своего цвета—розовый, голубой, фиалковый и бледно-зелёный—и она их сама высушивала и подсинивала, когда они приходили домой из стирки, и гладила, а у неё есть кирпич, куда ставить утюг, потому что прачкам у неё веры нет, когда убедилась, что они прожигают вещи.


стрелка вверхвверх-скок