автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





А летом мне открылось, что есть Игра с большой буквы.

Стадион в Центральном парке на Миру назывался «Авангард» и там проходила встреча по футболу между заводской и приезжей командами.

Зрителей собралось штук двадцать, такие же ломти отрезанные, кому делать не хрен, и два-три случайных алкаша.

Ну, выбежали команды на поле – судья, монетка, жребий, всё такое.

Начали играть. Типа, играть. А на что рассчитывал?

Команды заводские, формы-гетры им профком купил, но мужикам-то уже за тридцать. Может, один-другой из них пятнадцать лет назад в ДЮСШ на волейбол ходили, вот и вся подготовка. А поле-то большое такое – стандартное, пока бедолага с края на край добежит, на него уж и смотреть жалко.

Но раз пришёл – сижу, всё равно больше делать нечего. И нечего тут вздыхать.

Только вдруг высокие тополя в плотном ряду за пустой противоположной трибуной зашевелились и шелестнули. Словно по ним пробежал выдох великана-невидимки.

Но всё это уже неважно стало, потому что на поле нежданно такая Игра развернулась, от которой весь в напряжении вперёд подаёшься, схватываешься за брус скамьи и только головою водишь, чтоб уследить за мячом, что заметался вдруг по всему полю – летает, рассекая воздух, как белое ядро, которому не дают даже земли коснуться.

Полузащитник взмывает вверх на полметра выше своего роста и головой отправляет мяч на правый край нападающему, а тот, в одно касание, переправляет мяч в центр.

Центральный нападающий ловко принимает пас, перебрасывает мяч через защитника, легко его обходит: пушечный удар!

Неизвестно откуда и как подоспевший левый полузащитник подпрыгивает, отбивает мяч грудью далеко к центру поля, где тут же завязывается борьба...

Мы напряжённо следим за полем, где мяч переходит от команды к команде, ускоряясь ударами ног и голов, чтоб мчать дальше.

Это не они играют, это ими играют...Это идёт Игра.

Наконец и алкашам начало доходить, что происходит нечто небывалое. Они взревели и засвистали как многотысячные трибуны...

Возможно, этим и спугнули невидимку.

Игроки, один за другим, начали сникать и вскоре просто бегали запаренной трусцой, как и в начале матча.

Я не слишком большой ценитель футбола, зато теперь убедился, что есть-таки настоящая Игра.

(...пять минут Игры, разве этого мало?

Фанаты прославленных клубов возможно и больше видали, но не настолько подряд, а по крупицам, как гомеопаты.

Да, та Игра ушла, растворилась, умчалась, как порыв ветра, как прилив счастья, но она была и восхищает меня до сих пор...)

Причиной моей молчаливости стало то, что я прикусил язык.

На первых порах он выдавал всё, что только мне в голову взбредёт, но через месяц в строительном цеху завода «Мотордеталь» проходило общее собрание коллектива, на котором выступил представитель заводоуправления.

В нём сразу чувствовалась порода: племенной руководитель. Таких людей невозможно представить ребёнком с воздушным шариком, или юнцом озабоченным своими прыщами. Нет. Он из утробы матери таким и вышел – полулысый, в очках, с мягким брюшком и холёной степенностью...

В своей речи он затронул задачи, стоящие перед нами в такой ответственный ускоренно перестроечный момент.

Каждый должен трудиться не покладая сил, мы, рядовые трудящиеся, на своём рабочем месте, тогда как они, руководство, на своих постах продолжат заниматься экономической деятельностью и хозяйственной тоже, чтобы направлять наши усилия на достижение поставленных задач.

Он кончил и председатель собрания спросил нет ли вопросов.

Я поднял руку.

(...так не принято – по негласным правилам, вопрос про вопросы должен закрывать собрание.

Но я поднял руку, потому что он меня достал, этот соловушка из заводоуправления...)

Я попросил объяснить разницу между экономической и хозяйственной деятельностью; мне интересно; спасибо.

Руководитель перешепнулся с председателем и тот объявил конец собрания. Рабочие с облегчением поспешили по домам...

Через пару дней хлопец из села Бочки, что приезжал на работу мотоциклом и в круглом шлёме, чтоб в него голову совать, на всякий, с которым приходил потом в бытовку, держа под мышкой, словно космонавт свой шлём на стартовой площадке, вдруг громко объявил, что надо бы сменить замок на шкафчике, а то вокруг шизофреники завелись.

Ни к кому конкретно он не обращался, но большинство переодевавшихся в спецовки повернули головы ко мне.

Вот когда я прикусил язык.

(...против рычагов власти не попрёшь, они негласны и неуловимы и даже дебила из Бочек обучили слову «шизофреник»...)

— Ты был в Ромнах?

Здесь, в помывочном зале конотопской бани, где мы голяком намыливаемся над своими жестяными шайками, каждый из нас смахивает на «безвозвратно свободных» с Площадки пятого отделения.

Ближайшие соседи по мраморному столику с шайками навострили слух – в Конотопе любят, когда вопрос поставлен прямо, без обиняков.

— В Ромнах я был, но вас не помню.

Я и сам залюбовался безупречным поэтическим размером своего ответа. Соседи перестали втирать мыло в мочалки и с напряжённым вниманием придвинулись поближе – у конотопчан врождённая склонность к поэзии.

Я продолжал всматриваться в задавшего мне этот вопрос.

Всплыли всхлипы баяна на вечерней Площадке. Темнеет, сейчас пойдём на ужин. Эти глаза... Эти же глаза, только уже без сизоватого отлива поверх радужки...

— Володя!

Как же я сразу-то не узнал? Один из нас троих спавших на двух койках!

Соседи отодвигаются, некоторые, ухватив шайки, переходят к другим столикам. Как я обожаю чуткость конотопчан, они никогда не станут помехой встрече близких друзей и вообще, типа, там.

Он смущённо улыбается. Отсутствие той поволоки в глазах сбило меня поначалу...

(...этот отлив не стеклянноглазость; он потусклее.

Точно такую же сталисто-сизоватую поволоку увидел я в глазах жителей азербайджанской деревни Кркчян, когда они меня поймали, как армянского шпиона, на склоне тумба, где я просто собирал мош, он же ежевика, она же ожина, по случаю выходного дня.

Мне просто повезло, на тот момент стороны конфликта ещё не успели остервениться настолько, чтоб резать головы друг другу двуручной пилой или сжигать живьём, облив бензином...)

По официальной версии карабахская война длилась три года – с 1992 по 1994, но на самом деле началась она намного раньше и не кончилась до сих пор. Хотя признаю, те три года были самыми отвратными.

На третьем (по неофициальной разметке) году войны, когда мне перестало нравиться выражение глаз Сатэник, я постарался отправить её в эвакуацию.

По странному стечению обстоятельств, она, вместе с Рузанной и Ашотом, оказалась в Конотопе на Декабристов 13.

Можешь представить моё изумление, когда три месяца спустя Сатэник поставила меня перед фактом своего возвращения?

В любом случае, ты не можешь представить выражение лица кассирши Верховного Совета НКР, которая выдавала мне авансом мою зарплату за два месяца вперёд. 600 советских рублей, обесцененная валюта исчезнувшей державы, их хватало, чтоб я смылся из зоны военных действий. Поэтому лицо её выражало презрение и зависть. Не знаю, чего было больше.

Мне пришлось лететь в Ереван для встречи Сатэник и детей в аэропорту Звартноц и последующей доставки, тоже попутным вертолётом, в Степанакерт.

(...в тот день город ещё не оправился от шока при гибели 25 человек жителей за один залп «Града»...)

Незнакомые люди в Ереване, узнав куда мы отправляемся, предлагали хотя бы детей им оставить: Ашота и Рузанну (в алфавитном порядке).

Когда мы добрались на свою квартиру в Степанакерте, которую знакомые сдавали нам бесплатно, я поинтересовался причиной столь скорого возвращения.

— Я там поняла, что жить просто затем, чтоб жить, и жить не стоит...

Вот тебе наглядный пример воздействия среды.

Отпусти армянскую женщину, воспитанную по всей строгости патриархально-матриархатного уклада на три месяца в Конотоп, так она тебе без спросу вернётся и уже философиней, и начнёт мудрые сентенции выдавать.

Здрасьте, пожалуйста – получи и распишись...

А что ж это обретённая в Конотопе мудрость не подсказала, что бояться за одного себя легче, чем ещё и за вас родимых?

Особенно когда завоют сирены воздушной тревоги, или заухают морские орудия Каспийской флотилии, снятые с кораблей и подвéзенные на тумб Верблюжья спина?

А «Грады», те и вовсе без предупрежденья бьют – молчком долетят, взорвутся и полквартала нету. Ведь мы уже живём в век высоких технологий.

(...опять меня куда-то занесло, я ж про Ромны, вроде, говорил, а дурдом и война две большие разницы.

Или как?..)

Это всё к тому, что, в общем-то, я даже не успел ознакомить Сатэник с некоторыми фактами своей предыдущей биографии, просто как-то руки не доходили.

Хотя в этом не только моя вина. Если бы она меня спросила: «Тебя в дурдом запирали, а если «да», то сколько раз?», то, как человек принципиальный, я, конечно же, дал бы прямой ответ.

И мне малость интересно было: какую информацию она там зачерпнёт? Во время той эвакуации?

А никакой. Конотопчане своих не топят.

Единственный прокол случился в разговоре с сотрудницей. (Сатэник в эвакуации ещё и не работу успела устроиться в заводе КЭМЗ).

Узнав, что фамилия её мужа Огольцов, сотрудница сказала:

— Хм...

Вот, пожалуй, и весь компромат, просочившийся на меня в Закавказье из конотопских источников...


стрелка вверхвверх-скок