автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ письмена по бересте

Я пошёл не тем путём, которым двумя днями ранее поднялся к знаменитому дереву, а свернул на тропку забиравшую правее и вверх, намереваясь обогнуть глубокую долину Кармир-Шуки по кряжу ближних тумбов (так в Карабахе именуют поросшие травою и лесами округло волнистые цепи гор — в отличие от великанов «леров», вздымающих в небо угловато каменные вершины) и спуститься на шоссе уже вблизи деревни Сарушен.

Насколько исполнимо такое намерение я не знал, но раз есть тропка, то зачем-то же она есть.

Вот я и шёл по ней, вдыхая бесподобные запахи горного разнотравья, любуясь зеленью волнистых склонов, предвкушая беспредел красоты горного простора, что раскинется вокруг, как только взойду наверх гряды.

Таким он и оказался — вне досягаемости для самотончайших тургене-бунинских эпитетов и наиизощрённейших сарьяно-айвазовских мазков, а на его необъятном фоне тропка вливалась в неширокую дорогу, подымавшуюся неизвестно откуда к следующему, поросшему лесом, тумбу.

От леса спускались крохотные на таком расстоянии фигурки пары коней, двух человек и собаки.

Мы сошлись минут через десять. Кони волокли подгору некрупные стволы деревьев, увязанные толстыми концами им на спину; очищенные от веток хлысты верхушек скребли дорогу.

Двое пацанов и собака сопровождали заготавливаемые на зиму дрова.

Углубившись в лес, я встретил ещё одну партию лесорубов. На этот раз из трёх лошадей с тремя мужиками и без собаки.

Мы поздоровались и я спросил смогу ли пройти по тумбам к Сарушену.

Порубщик с иссушённым до костей черепа лицом, над выгоревшей красной рубахой, сказал, что он слыхал про такую дорогу, но с ней не знаком, и что метров через триста я увижу одноглазого старика — он там дрова рубит — который хорошо знает этот лес.

Я прошёл и триста метров, и пятьсот — топора не слышно было, должно быть старик устроил перекур с дремотой, а может обедал...

Не достигая вершины, дорога раздесятерилась на мелкие тропы.

Я пошёл по той, что забирала круче, но скоро и она пропала; начался просто горный лес на крутом склоне, где местами уже не идёшь, а карабкаешься, цепляясь за стволы деревьев.

Утомительное это занятие, и я двинул в обход вершины, надеясь не пропустить место, где гряду продолжит переход на следующий тумб...

И вдруг почувствовалась какая-то перемена.

Словно бы тише стало. Странно померк свет.

И без того нечастые блики солнца исчезли вовсе. Облака там, что ль, сошлись над лесом?

Оглядевшись, я понял причину: поменялся сам лес — меня окружали уже не великаны вперемешку с разнокалиберной порослью, а частые стволы ровесников, чьи кроны смыкались на высоте четырёх-пяти метров в непроницаемую для солнечных лучей массу, наполняя воздух оттенком потусторонней сумеречности...

Что-то заставило меня оглянуться и я встретился с внимательным взглядом зверя.

Шакал? Собака?

Ах, нет. Посмотри на этот хвост: конечно же, лиса. Возможно — лис, но молодой, не натыкался ещё на охотников.

- Hi, Fox. I’m not a prince. I am not young. Go your way.

Я двинулся дальше, уворачиваясь от нитей паутины, обходя, а иногда и продираясь сквозь колючие кусты, а лис шёл следом.

Кто сказал, что животные отводят глаза от человечьего взгляда? Чепуха это всё...

Так мы и шли, порой я что-то ему говорил, но он только отмалчивался. В какой-то момент я снял вещмешок, отломил и бросил попутчику кусок хлеба.

Сперва, он словно и не знал как подступиться, но потом съел, держа меня под неослабным контролем.

Может, рассматривает как потенциальную добычу? Рановато.

И лишь когда впереди завиднелись наполненные солнцем просветы между деревьев, он начал озираться, а вскоре и вовсе пропал.

Прощай, молодой лис из молодого леса...

Я вышел на поляну и понял, что дал почти полный круг в обход вершины, не найдя переход на следующий тумб.

Неподалёку, под крутыми скалами, различались несколько ветхих крыш, которые я приметил когда ещё подходил к этому лесу.

Блуждать в поисках тропы к Сарушену мне уже перехотелось и вместо этого я начал высматривать спуск в покинутую деревню Схторашен.

Спуск вскоре обнаружился и крутая стёжка привела меня в заброшенный сад тутовых деревьев, откуда я вышел к деревенскому роднику с до невозможности вкусной водой — куда тому приплатановому! — миновал метров тридцать мощёной булыжником улицы из двух или трёх домов, утонувших в зарослях моша по самые крыши и, по чуть приметной колее начал спускаться по склону обращённому к Кармир-Шуке.

( … деревня Схторашен опустела ещё до войны, потому-то и крыши в ней уцелели, и нет следов пожара.

Она стала жертвой маразматического решения руководства Советского Союза, когда тому перевалило за семьдесят, о переселении жителей высокогорных сёл на более равнинные места.

Тогдашние кормчие НКАО верноподданно исполнили директиву верхов и прикончили не одну лишь Схторашен…)

На пути вниз, ещё пара моих попыток срезать (ну, хоть малость!) и выйти к шоссе повыше, упёрлись в глубокие ущелья с отвесными стенами; так что на шоссе я вышел там же, где и оставил его два дня назад — у павильона-закусочной «Тнчрени» .

( … покладистого судьба ведёт под белы рученьки, брыкливого же волочит за волосья, но исход один — оказываешься там, где предначертано…)

После пары поворотов плавного серпантина, асфальт взял прямой курс к перевалу из просторной долины Кармир-Шуки.

Я топал по кромке размягчённого жарой покрытия, задыхаясь, потея, не находя мест куда бы сдвинуть лямки самодельного вещмешка, чтоб не так сильно резало плечи заспинной кладью.

Соль пота ела глаза, которые уже не прядали по окрестным красотам, а понуро глядели под ноги в обшарпанных солдатских ботинках, на шершавый асфальт и на мою тень, начинавшую уже тихо-тихо удлиняться; и всё же взгляд порою вскидывался, самопроизвольно, в надежде высмотреть тенистое дерево у обочины, хоть я и знал, что ничего подобного не будет до самого перевала.

Пару раз я уклонился с насыпи шоссе — сбить жажду чёрными ягодами придорожного моша, но он в этом году не уродился, или место оказалось совсем уж бесплодным — и вновь ботинки топали по непреклонно устремлённой вверх плоскости асфальта...

Горы — лучший учитель предвиденья: когда на перевале бесконечный подъём перешёл в горизонтальные извивы, продиктованные рельефом чередующихсятумбов, я уже мог прозорливо вычислить, что через полчаса буду во-о-он на том самом дальнем повороте, а дальше, минут через двадцать, от шоссе ответвится грунтовка влево и полого пойдёт вдоль склона до самого дна тамошней долины, прорезанной речкой Варандой, и там уже всё будет хорошо — и деревья, и тень, и вода из прибрежного источника…

Так всё и вышло, и в том месте, где грунтовка пересекает каменное ложе русла реки, чтобы начать подъём к Саркисашену, я с ней расстался и пошёл вдоль берега, сквозь зелёный живой тоннель в густом орешнике, покуда не оказался на открытом — и на удивление ровном — поле над рекой огибающей подножие тумба-великана на том берегу.

Представь себе почти отвесно вздыбленный футбольный стадион, заросший лесом до самого верха.

Из-за крутизны склона лиственные кроны не прячут, а лишь сменяют друг друга, взбираясь всё выше, переливаясь каждая своим из двухсот с чем-то оттенков зелёного. Представляешь?

Если да, то можешь и меня приметить на этом берегу под кряжистым чугупуром (это такое дерево, на котором грецкие орехи растут), валяюсь тут на мягкой подстилке из трухи от прошлогодних листьев, поглядывая на весь этот зелёный беспредел, и синее небо — сколько его заглядывает вглубь здешней долины — и на колыханье солнечных лучей в ладонях листвы над головой.

Хорошо так вот растянуться и думать ни о чём и обо всём; хотя и жаль, что не с кем поделиться всей этой красотищей.

Ну, да я уже привык, что самые захватывающие моменты приходят в одиночестве.

Тут главное не скатываться в мегаломанию — мол, чем больше пространства на отдельно взятую душу, тем выше ранг носителя данной души...

Однажды мне случилось полистать лощёный журнал на немецком.

Самой длинной в нём оказалась статья про какого-то Херцога, владельца крупного химического концерна. Короче, представитель той элиты, что не опускается до мелкой политической грызни, предоставляя эти крысиные бега президентам, премьерам, партиям, однако, повороты руля в их элитарных вотчинах, хотя бы на полградуса, становятся определяющими для всего государственного курса Германии.

Статья перемежалась красочными снимками, и среди них его портрет в персональном приусадебном парке, на фоне внуков-херцогенят — белокурых купидончиков с луками.

Его праотцы — бродячие евреи-челноки пешком верстали весь Шёлковый Путь, туда и обратно, чтоб притащить китайский ширпотреб на продажу феодальным герцогам, и вместо благодарности бандюги-варвары немыслимо измывались над пейсоносными коробейниками.

А нынче он банкует. Пахан по полной.

Да вот только счастлив ли?

Сомнительно, с учётом выражения его лица в том выхоленом парке...

Ну, а я?

Счастлив ли я, валяясь здесь в древесной сени, обвеваемый легчайшим ветерком от недалёкой речки, где мне — безраздельно одному — отмеряно пространства в полфутбольного поля, заросшего травою по колено, вперемешку с шипастыми шарами колючек синевато-сизого отлива, а вместо противоположных трибун — круто устремлённый ввысь тумб-курган, ростом с многоэтажки, что вырастают вдоль дороги из Борисполя в Киев?

Что ещё нужно для счастья?

Вопрос, конечно, интересный…

Жаль нету зеркала при мне — поставить самому себе диагноз по выражению своего лица...
 

стрелка вверхвверх-скок