автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Уходил я не тем путём, который двумя днями ранее привёл меня к прославленному дереву, нет, я свернул на тропку забиравшую правее и вверх, намереваясь обогнуть глубокую долину Кармир-Шуки по кряжу ближних тумбов (так в Карабахе называют поросшие травою и лесами округлые взгорья в волнистых цепях гор, в отличие от великанов «леров», что скребут небо голыми пиками каменных вершин) и спуститься на шоссе уже за её пределами, вблизи деревни Сарушен.

Насколько исполнима такая уловка я не знал, но раз есть тропка, то зачем-то же она есть. Вот я и шёл по ней, вдыхая бесподобную арому горного разнотравья, любуясь зеленью волнистых склонов в потоках солнечного тепла, предвкушая беспредел красоты необъятного простора, что раскинется вокруг, когда достигну перевал этой гряды.

И беспредел не подвёл, он оказался вне досягаемости всех изысканно тончайших тургене-бунинских эпитетов и вдохновенно наиизощрённейших айвазо-сарьяновских мазков, а на этом непередаваемо грандиозном фоне тропка вливалась в неширокую дорогу, подымавшуюся неизвестно откуда к следующему, поросшему лесом, тумбу.

От леса спускались крохотные на таком расстоянии фигурки пары коней, двух человек и собаки...Мы сошлись минут через десять. Кони волокли подгору стволы некрупных деревьев, увязанные толстыми концами им на спину; хлысты верхушек с отсечёнными ветками скребли дорогу. Двое пацанов и собака сопровождали дрова заготавливаемые на зиму.

Углубившись в лес, я встретил ещё одну партию лесорубов. На этот раз из трёх лошадей с тремя мужиками и без собаки. Мы поздоровались и я спросил смогу ли пройти по вершинам тумбов к Сарушену.

Порубщик с иссушённым лицом, чья кожа уже не скрывала структуру костей черепа поверх ворота добела выгоревшей красной рубахи, сказал, что он слыхал про такую дорогу, но лично с ней не знаком, и что, метров через триста, я увижу одноглазого старика—он там дрова рубит—который хорошо знает этот лес.

Я прошёл и триста метров, и пятьсот, но топора так и не услышал, должно быть старик устроил перекур с дремотой, а может обедал...

Не достигая вершины, дорога раздесятерилась на мелкие тропы. Я выбрал ту, что забирала круче, но вскоре она пропала и начался обычный горный лес на крутом склоне, где местами уже не идёшь, а карабкаешься, цепляясь за стволы деревьев. Довольно утомительное это занятие, и я двинул в обход вершины, надеясь не пропустить место, где гряду продолжит переход на следующий тумб...

И вдруг почувствовалась какая-то перемена. Словно бы стихло вокруг. Странная сумеречность приглушила свет, стирая и без того нечастые пятна солнца между кустов и деревьев. Что за дела? Облака там, что ль, сошлись над лесом?

Оглядевшись, я понял причину — изменился сам лес, вместо высоких великанов вперемешку с разнокалиберной порослью, меня теперь окружали частые стволы ровесников, чьи кроны смыкались на высоте метров четырёх-пяти в непроницаемую для солнечных лучей массу, наполняя воздух оттенком потусторонних сумерков...

Что-то заставило меня оглянуться и встретить упорный взгляд зверя...Шакал? Собака?

...ах, нет...посмотри на этот хвост...лиса конечно...или лис но молодой...ещё не сталкивался с охотниками...

Hi, Fox. I'm not a prince. I am not young. Go your way.

Я двинулся дальше, уворачиваясь от нитей паутины, обходя, по возможности, а без неё, продираясь сквозь колючие кусты. Лис шёл следом. Кто сказал, будто животные отводят взгляд, не выдерживают, если упорно смотришь им в глаза? Брехня всё это...

Так мы и шли; временами я что-нибудь ему говорил, как корректный, вежливый попутчик, но он только отмалчивался. В какой-то момент я снял вещмешок, чтоб отломить для молчуна кусок хлеба.

Сперва, он словно даже и не знал как подступиться, но потом-таки съел, удерживая меня под неослабным контролем. Оцениваешь дарителя как потенциальную добычу? Не спеши, шустряк.

И лишь когда впереди завиднелись залитые солнцем просветы между деревьев, он начал озираться, а вскоре и вовсе пропал...Прощай, молодой лис из молодого леса...

Я вышел на поляну и понял, что дал почти полный круг в обход вершины, так и не найдя переход на следующий тумб. Неподалёку, под крутыми скалами, различались несколько ветхих крыш, которые я приметил ещё на подходе к этому лесу. Блуждать в поисках гипотетической короткой тропы из долины мне уже совсем перехотелось, вместо этого я начал высматривать спуск в покинутую деревню Схторашен.

Скоро обнаружилась петляющая между скал крутая стёжка, что привела меня в заброшенный сад тутовых деревьев, откуда я вышел к деревенскому роднику с до невозможности вкусной водой—куда тому приплатановому!—миновал, из конца в конец, все тридцать метров мощёной булыжником улицы из двух или трёх домов, утонувших по самые крыши в колючих джунглях ежевики и, по чуть приметной колее, начал спускаться по склону обращённому к райцентру Кармир-Шука где-то далеко на дне долины.

(...деревня Схторашен опустела ещё до войны, потому-то и крыши в ней уцелели, то есть, сгнили от времени, а не сгорели при бомбёжках.

Как и многие другие, деревня стала жертвой решения советского руководства о переселении жителей высокогорных сёл на более равнинные места. СССР, которому к тому времени перевалило уж за семьдесят, погряз в деменции, она же старческий маразм, потому что политические системы повторяют жизненный цикл своего Творца, человека, способного на гениальные прозрения не меньше, чем на непостижимый идиотизм (примером может служить бинтование ног дочерям, которые на всю жизнь утрачивали способность нормально передвигаться, уничтожение продуктов питания для личного обогащения  и т. д., и т. п., и пр., и пр.)

Kормчие тогдашней Нагорно-Карабахской Автономной Области, подобно руководству других политических образований кавказского региона, с лакейской верноподданностью исполнили указ свихнувшегося Старшего Брата, прикончив немало деревень.

То есть, при всём уважении к аксакалам, я воздержусь пойти на вечеринку «для тех, кому за 70!» в их хи-хи клубе...)

На пути вниз, ещё пара моих попыток срезать (ну, хоть малость!) и выйти к шоссе повыше, упёрлись в глубокие ущелья с отвесными стенами; так что шоссе меня встретило точно там же, где я оставил его два дня назад — у павильона-закусочной «Тнчрени» .

( ... покладистого судьба ведёт под белы рученьки, брыкливого же волочит за волосья, но исход один — оказываешься там, где предначертано...)

После пары поворотов плавного серпантина, асфальт взял прямой курс к перевалу из просторной долины Кармир-Шуки. Я топал по кромке размягчённого жарой покрытия, задыхаясь, потея, всё чаще перемещая и не находя мест куда бы ещё сдвинуть лямки самодельного вещмешка, чтоб не так уж врезались в плечи под грузом заспинной клади.

Соль пота щипала глаза, которые забыли уже рыскать по окрестным красотам, а понуро глядели на шершавый асфальт под ногами в обшарпанных солдатских ботинках, и на мою тень, что мало-помалу начинала удлиняться. И всё-таки порой взгляд сам собою вскидывался в надежде высмотреть сквозь капающий пот тенистое дерево у обочины, несмотря на то, что я стопроцентно знал — до самого перевала ничего подобного не предвидится.

Пару раз я покидал насыпь шоссе сбить жажду придорожной ежевикой, она же мош, но, похоже, в этом году нас ждёт мошный неурожай, или же на тех кустах ягоды совсем не уродились. И снова топали ботинки вверх по неумолимо наклонной плоскости асфальта...

Для развития в себе навыков провидца, не ищи лучшего тренера, чем горы; когда на перевале бесконечный прямой подъём перешёл в горизонтальные извивы, продиктованные рельефом чередующихся тумбов, мне уже не трудно было вычислять своё будущее — менее, чем через час я превращусь (если смотреть отсюда же) в едва различимое пятнышко, что сворачивает на во-о-он  том повороте, исчезая за склоном самого дальнего тумба, а ещё минут через двадцать, от шоссе ответвится грунтовка и полого пойдёт влево вдоль склона до самого дна тамошней долины, прорезанной речкой Варандой, и уж там-то всё будет хорошо — и деревья, и тень, и вода из прибрежного источника...

Предвиденье меня не обмануло, а в том месте, где грунтовка пересекает вброд галечное дно русла реки, чтобы начать подъём к Саркисашену, я распростился с нею и пошёл по берегу, сквозь зелёный живой тоннель в густом орешнике, пока не оказался в открытом поле, небольшом и на удивление ровном, вдоль излучины реки огибающей подножие тумба-великана на другом её берегу.

Представь себе футбольное поле круто повёрнутое вверх, почти отвесно, и этот поднятый на дыбы стадион укутан сплошь, по самую макушку, лиственным лесом. Кроны деревьев, из-за крутизны склона, не прячут, а лишь сменяют друг друга, взбираясь всё выше, переливаясь каждая своим персональным, одним из двухсот с чем-то оттенков зелёного. Можешь себе представить? Если да, то запросто рассмотришь и меня на этом берегу под кряжистым чугупуром (это то самое дерево, на котором грецкие орехи растут), валяюсь тут на мягкой подстилке из трухи прошлогодних листьев, поглядываю на весь этот зелёный беспредел и на синь небо—сколько его заглядывает вглубь здешней долины—и слежу как покачиваются пятна солнечных лучей в ладонях листвы над моей головой.

Эгей! Чертовски здорово так вот растянуться и думать ни о чём и обо всём; вот только жаль, что не с кем поделиться всей этой красотищей...ёпсь...а это, блин, тут ни к чему...забудь, потому что я уже давно привык, что самые захватывающие моменты приходят в одиночестве. Весь фокус в том, чтоб не скатиться из-за них в мегаломанию, типа, чем больше пространства на отдельно взятую душу, тем выше ранг носителя данной души...

Однажды в незапамятные времена, случилось мне листать лощёные страницы приблудного журнала на немецком, вернее, потёртые огрызки органа массовой информации из ФРГ. Самым длинным огрызком оказалась статья про какого-то Херцога, владельца крупного химического концерна. Короче, представитель той элиты, которые не опускаются до мелкой политической грызни, оставив этот спорт президентам,  партиям, премьерам и прочим любителям крысиных бегов, но, вместе с тем, малейший поворот руля в их элитарных вотчинах, хотя бы на полградуса, становится определяющими для всего государственного курса Германии (на тот момент Западной).

Статейный текст перемежался большими красочными снимками, включая и портрет герра Херцога в его персональном приусадебном парке офигенных размеров, на фоне внуков-херцогенят — белокурых купидончиков с луками.

Его праотцы — бродячие евреи-челноки пешком верстали весь Шёлковый Путь, туда и обратно, чтоб притащить китайский ширпотреб для продажи феодальным герцогам, баронам и прочим крутым бандитского мира Средних Веков, а вместо благодарности иноверцы-варвары немыслимо измывались над пейсоносными коробейниками.

А нынче он банкует. Пахан по полной...Да вот только счастлив ли? Ну, не знаю...Не сказал бы, глядя на его лицо в том холёном парке...

А как насчёт меня?

Счастлив ли я, валяясь тут в тенёчке с прохладным ветерком, среди просторного пространства—прикинь!—мне одному досталось поле, а в нём травы по пояс, вперемешку с шипастыми шарами колючек симпатично-сизого отлива, а за речкой круто вздыбленный  тумб-курган, ростом с многоэтажки, что вырастают вдоль дороги из Борисполя в Киев? Ну, как? Что ещё нужно для счастья?

Вопрос, конечно, интересный, если внимательно вдуматься...Жаль нету зеркала при мне — поставить самому себе диагноз по слишком умному выражению лица...

стрелка вверхвверх-скок