автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ письмена по бересте

Местечко это открылось мне шесть лет назад.

В то лето образовательные власти Степанакерта устроили тут палаточный лагерь для городских школьников, и Сатэник работала в нём несколько смен подряд.

Моё робкое предложение — вверить кровинушек наших моей отеческой заботе и опеке — враз было отфыркнуто, так что Ашоту с Эмкой пришлось столько же смен отдыхать в том же лагере, в отрядах сообразно их возрасту и полу; а Рузанна, только что сдавшая в госунивере экзамены за второй курс, трудилась рядом с мамой на должности неоплачиваемой пионервожатой.

На второй неделе бессемейной жизни я заскучал и однажды под вечер покинул город в направлении Сарушена, купив в окраинном магазинчике пачку печенья и кулёк конфет (на тот период жизни мне уже дошло, что радость от лицезрения отца желательно закреплять гостинцем).

В лагерь я попал уже затемно.

Примерно там, где я сейчас лежу, стоял раздвижной холщовый табурет директора лагеря, Шаварша, на который кроме него никто не смел садиться — прям тебе коронационный валун шотландских королей.

На обращённой к полю стороне вот этого же широкостволого, и уже тогда расщéпленного молнией, чугупура висела одинокая, но мощная лампа, питаемая почти бесшумным генератором.

Два длиннющих стола из листового железа, с узкими лавками по бокам, протянулись, один за другим, вдоль кромки примыкающего поля, в котором силуэтились две приземистые пирамиды армейских брезентовых палаток, вместимостью на взвод каждая — одна девочкóвая, другая для мальчиков и физрука.

Чуть в стороне стояла шестиместная палатка воспитательниц и ещё одна, совсем маленькая, для директора Шаварша и его жены, а по совместительству фельдшерицы-поварихи лагеря.

Правее палаток, метров за тридцать от столов, в ночном поле разложен был огонь, лизавший тихими языками конец древесного комля изредка, по мере сгорания, продвигаемого в костёр.

Меня опознали в свете лампы и кликнули Сатэник, а с нею прибежала и Рузанна.

Обе обрадовались, но Сатэник внутренне напряглась: а ну, как отколю какую-то сентиментально-романтическую дурость вразрез с вековыми устоями местных нравов?

Но я вёл себя смирно, и послушно уселся с краю стола, за которым начинался лагерный ужин и где мне тоже выделили тарелку каши, ложку и кусочек хлеба.

После пары попыток хоть что-то откусить, мне стало ясно — этот хлеб не для пластмассовых зубов и я неприметно отложил его в сторонку, переключившись на кашу.

( … как удалось устроить этот слепок советских пионерлагерей в стране, министр образования которой, в приливе откровенности, признался, что министерство не в состоянии купить даже футбольный мяч для школы номер восемь?

Наверное, диаспора выделила целевой грант и в конце лета заграничные благотворители получат отчёт:

«На выделенные вами $40 000, дети столицы Арцаха получили возможность…»...)

Составление реляции гипотетическим добродетелям от непойманных грантокрадов прервал восторженный писк притиснувшейся ко мне сбоку Эмки.

Я погладил её волосы и узкую спинку дошкольницы; о чём-то спрашивал, она отвечала и тоже спрашивала меня о чём-то.

- А где Ашот? Ты видела его?

Она указала на дальний край соседнего стола, где свет от лампы мешался с ночным мраком; он сидел там, забыв про ужин на тарелке, восхищённо таращась на высящихся вокруг него старшеклассных недорослей с их неумолчным гоготом и ржаньем.

Я достал из кармана летней куртки печенье с конфетами и отдал Эмке, чтобы поделилась с братом. Она тихонько отошла...

Потом была трапеза для взрослых.

Воспитательницы чинно пили вино; директор, физрук, участковый милиционер из соседней деревни и я — тутовую водку.

Закусывали мелкой рыбёшкой, которую милиционер днём глушанул в речке электрическим разрядом от одолжённого в лагере генератора, и которую потом приготовила фельдшерица-повариха-жена директора.

Группа старшеклассников подошла к Шаваршу с челобитьем, чтобы позволил устроить танцы и тот милостиво соблаговолил отодвинуть отбой на полчаса.

Я улучил момент спросить Рузанну где Ашот, она ответила, что тот уже спит в палатке и вызвалась пойти разбудить, но я сказал, что не надо.

Старшеклассники отошли к костру — вытанцовывать под музыку из колонки на соседнем с лампой дереве.

Мне поначалу показалось странным, чего это они, все как один, танцуют спиной к руководству, но затем догадался — каждый выплясывал с собственной тенью, отбрасываемой в поле светом лампы.

Потом директор повелел выключить генератор и удалился в брезентовую опочивальню...

К неспешно тлеющему в костре бревну, мелкими группами просочились отдыхающие старшеклассники, чтоб, под присмотром негласно сменяющихся воспитательниц, стращать друг дружку жуткими рóссказнями и ухохатываться над извечными анекдотами до часу или двух по полуночи.

В час ночи я согласился уйти спать на свободную раскладушку в мальчукóвой палатке, поскольку на рассвете мне нужно было выходить, чтобы успеть на проходящий через Сарушен автобус до Степанакерта…

Через много лет — совсем недавно — я спросил Ашота почему он так и не подошёл ко мне в тот вечер. Он ответил, что о моём приезде узнал лишь на следующий день, когда меня уже не было в лагере.

На мой вопрос о печеньи с конфетами, что просигналили в тот вечер о моём приходе, он недоумённо пожал плечами.

Эмку я не виню: в шестилетнем возрасте втихомолку слопать печенье, нежданно подвернувшееся на фоне лагерного пайка — вполне уместное проявление здорового эгоизма.

Вот только жаль Ашота. Каково это: вырастать с мыслью — которую давно похоронил и не помнишь, но которая всегда с тобой — что отец не захотел к тебе подойти?..

С тобой — одним тобой из всей семьи — отец не захотел повидаться.

Но, как говорится, дело прошлое или, повторяя мудрое изречение моей последней тёщи, Эммы Аршаковны:

- Кьянгя ли!

Что-то меня малость припечалило это уединённо роскошное местечко. Ладно, не хрен тоску нагонять.

Повалялись, а теперь пособираем венвильно дозволяемый сушняк и валежник...

Не углубляясь в крутосклонные заросли, я прочёсываю кусты и деревья вдоль кромки поля, вытаскиваю на коровью тропку здесь сломленный сук, там сухостой.

Метров через триста я поворачиваю обратно и возвращаюсь, по ходу подбирая в охапку набросанное на тропу топливо; сколько смогу уволочь за один раз.

Следующие ходки получаются короче, и совсем краткая.

Теперь остаётся наломать дров для костра, где буду печь «пионеров идеал-ал-ал…»

Делать это приходится голыми руками, поскольку из оружия при мне и ножа даже нет.

Иногда люди изумляются такому легкомыслию и начинают стращать меня дикими зверями или разбойниками, но за всю историю моих ежегодных уходов на волю мне встречались только лисицы и олени, да пару раз медвежьи следы, а разбойникам я и нафиг не нужен.

Впрочем, без нападения не обошлось.

При ночёвке в окрестностях деревни Мекдишен я залёг спать под кустом, укутавшись поверх спального мешка синей искусственной рогожкой (совершенно непрактичная хрень — в дождь секундально промокает, но в ту пору палатки у меня ещё не было), и где-то к полуночи на мой ночлег наткнулись два волкодава — охрана возвращающегося в деревню всадника.

Ух, и взлаяли ж они у меня над головой!

Подъехавший с фонариком хозяин тоже изумился такому явлению в родных местах, но синий куль ему проорал, что он турист из Степанакерта, и поскорей отзови своих гампров.

Мужик завёл было знакомую байду про волков, но я не церемонясь заявил, что после его псов мне вообще никто не страшен...

А при посещении Дизапайта — это третья по высоте гора Карабаха — туда же через полчаса поднялась группа ребят из Хало Траста; есть такая международная организация с британской пропиской, которая финансирует и обучает местное население горячих точек планеты проводить расчистку минных полей, наставленных друг другу противоборствующими сторонами.

Ветродуйная вершина Дизапайта считается лучшим местом для просьбенного матага, поскольку там с незапамятных времён стоит каменная часовня, которую следует трижды обойти кругом для исполнения твоей просьбы.

Халотрастовцы притащили с собой жертвенного петуха, а нож прихватить забыли и очень разочаровались, что я ничем не могу им помочь.

днако ж, исхитрились и оттяпали жертве голову осколком горлышка от водочной бутылки, что попался в мусоре от предыдущих матагистов...

И только лишь в том году, когда я ходил на Кирс (вторую по высоте вершину) при мне была имитация швейцарского армейского ножа — подарок Ника Вагнера — там в ручке много всяких чепуховин, типа вилки, штопора и даже пилочки для ногтей. Не помню куда я его потом задевал.

Но, сколько б я перед тобой не хвастался, вершины номер один в павлиньем хвосте моих бродяжных достижений нет.

По ней проходит линия фронта недоконченной войны между армянами и азербайджанцами. Так что не одни, так другие меня туда не пропустят, а может и обе стороны шмальнут синхронно.


стрелка вверхвверх-скок