автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Местечко это открылось мне шесть лет назад, когда Министерство Просвещения Республики Нагорного Карабаха (вполне независимое, кстати, государство, хоть и не признанное внешним миром) устроило тут палаточный лагерь для городских школьников, и Сатэник работала в нём несколько смен подряд.

Моё робкое предложение—вверить наших кровинушек моей отеческой заботе и опеке—было отфыркнуто прежде, чем я успел его договорить, так что Ашоту с Эмкой пришлось отдыхать в этом лагере от звонка до звонка, пока смены не кончились, сообразно их возрасту и полу. Старшая среди детей нашей семьи, Рузанна, угодила туда же два дня спустя, после сдачи экзаменов за второй курс в Госунивере. В лагере она трудилась рядом с мамой на должности пионервожатой. Конечно, пионеры испарились вместе с СССР и должности такой в помине не было, но если Рузанна чего-то захочет, то так оно и будет, это уж без вариантов  (глубоко соболезную близким и родственникам любого форс-мажора, что  подвернулся на её пути к поставленной цели), вот она и назначила себя неоплачиваемой пионервожатой.

На второй неделе бессемейной жизни я как-то заскучал от непривычной тишины в доме и однажды под вечер покинул город в направлении деревни Сарушен, прикупив в окраинном магазинчике пачку печенья и кулёк конфет (на тот период жизни мне уже дошло, что радость от встречи с папой желательно закреплять гостинцем). Прошагав километров несколько за городской чертой, я был подобран попуткой и в лагерь попал уже затемно, но не слишком.

Примерно там, где я сейчас лежу, стоял раздвижной холщовый табурет директора лагеря, Шаварша, на который никто кроме него не смел садиться, типа, священный Коронационный Валун шотландских королей. На широком стволе вот этого (уже тогда расщéпленного молнией) чугупура висела, изливая свет в густую темень поля, одинокая, но мощная лампа, питаемая почти неслышным генератором.

Два длиннющих стола из листового железа, дополненные узкими лавками из того же материала, стояли как вкопанные (такими они и были), продолжая друг друга  вдоль кромки примыкающего поля, в котором силуэтились две приземистые пирамиды брезентовых армейских палаток, вместимостью на взвод каждая — одна девочкóвая, другая для мальчиков и физрука. Чуть в стороне стояла 6-местная палатка воспитательниц и ещё одна, совсем маленькая — королевские апартаменты директора Шаварша и его жены, она же Федьдшерица, она же Повариха лагеря.

В глубине поля, правее от палаток и метров за 30 от столов, в ночи мерцал тихий костёр, лизавший ленивыми язычками пламени длинный комель сухого дерева с обрубленными ветками, который изредка, по мере сгорания, продвигали в огонь.

Все лагерные воспитательницы были, естественно, учителями из разных школ города; меня опознали в свете лампы и кликнули Сатэник, а следом прибежала и Рузанна. Они обе обрадовались, но Сатэник внутренне напряглась, готовая дать отпор любой моей сентиментально-романтической дурости идущей вразрез с предписаниями вековых устоев местных традиций и нравов.

Однако, я вёл себя смирно, без посягательств на приличия, и послушно подсел крайним на холодное железо лавки у стола, за которым начинался лагерный ужин и где мне тоже выделили тарелку каши, ложку и кусочек хлеба. После пары попыток хоть что-то откусить, мне стало ясно — этот хлеб не для пластмассовых зубов и я неприметно отложил его в сторонку, переключившись на кашу.

(...как удалось воссоздать этот слепок счастливого  пионерлагерного детства советской детворы в непризнанной стране, министр образования которой, в приливе откровенной гласности, признался, что министерство не в состоянии купить даже футбольный мяч для школы номер восемь?

Скорее всего, диаспора Глендейла (кусочек Армении в штате Калифорния) выделила целевой грант и в конце лета заокеанские благотворители получат радостный отчёт:

«На выделенные вами $80 000, школьники Степанакерта, столицы Арцаха, получили уникальную возможность...»...)

Составление реляции гипотетическим добродетелям от непойманных грантокрадов было прервано восторженным писком притиснувшейся ко мне сбоку Эмки. Я погладил её волосы и узкую спинку дошкольницы; о чём-то спрашивал, она отвечала и тоже спрашивала меня о чём-то.

— А где Ашот? Ты его видела?

Она указала на дальний край соседнего стола, где свет от лампы из последних сил боролся с ночным мраком; Ашот сидел там, забыв про ужин на тарелке, восхищённо таращась на высящихся вокруг него недорослей-старшеклассников с их неумолчным ржаньем и гоготом птичьего базара на скалах арктических морей. Из кармана летней куртки я  достал печенье с конфетами и отдал Эмке, чтобы поделилась с братом. Она тихонько отошла...

Потом была трапеза для взрослых. Воспитательницы чинно пили вино; директору, физруку, участковому милиционеру из соседней деревни и мне пришлось довольствоваться традиционной тутовкой. Закусывали мелкой рыбёшкой, которую милиционер днём глушанул в речке электрическим разрядом от одолжённого в лагере генератора, а потом фельдшерица-повариха-жена директора дожарила казнённых.

Группа старшеклассников подошла к Шаваршу с челобитьем о позволении устроить танцы и тот милостиво соблаговолил отодвинуть отбой на полчаса. Я улучил момент спросить Рузанну где Ашот; она ответила, что тот уже спит в палатке и вызвалась сбегать разбудить, но я сказал, что не надо.

Старшеклассники отошли к костру — вытанцовывать под музыку из колонки подвешенной на соседнем с лампой дереве. Мне поначалу показалось странным, чего это они все, как один, танцуют спиной к руководству, но затем догадался — каждый хипхопит с собственной тенью, отбрасываемой в поле светом одинокой лампы. Потом директор повелел выключить генератор и удалился в брезентовую опочивальню...

К неспешно тлеющему в костре бревну, мелкими группами просочились отдыхающие старшеклассники, чтоб, под сочувственным присмотром негласно сменяющихся воспитательниц, пересказвать друг дружке жуткие рóссказни, которыми в их возрасте стращали и меня, и ухохатываться до часу или двух по полуночи над анекдотами дошедшими до нас в своей первозданности со времён раннего палеолита.

В час ночи я согласился уйти спать на свободную раскладушку в мальчукóвой палатке, поскольку на рассвете мне нужно было выходить, чтобы успеть на проходящий через Сарушен автобус до Степанакерта...

Через много лет—совсем недавно—я спросил Ашота почему он так и не подошёл ко мне в тот вечер. Он ответил, что о моём приезде узнал лишь на следующий день, когда меня уже не было в лагере. На мой вопрос о печеньи с конфетами, что должны были просигналить ему о моём приходе, он только лишь недоумённо пожал плечами.

Эмку я не виню: в шестилетнем возрасте втихомолку слопать печенье, внезапно подвернувшееся на фоне лагерного пайка — вполне уместное проявление здорового эгоизма. Вот только жаль Ашота. Каково это: вырастать с мыслью—которую давно похоронил, которую не помнишь, но которая всегда с тобой—что отец не захотел к тебе подойти?. С тобой, с одним тобой из всей семьи, отец не захотел повидаться. Но, как говорится, дело прошлое или, повторяя мудрое изречение Эммы Аршаковны, последней из моих тёщ:

Кьянгя ли!

Ииии! Что-то меня малость припечалило это уединённо роскошное местечко. Ладно, не хрен тоску нагонять незваными блюзами. Повалялись, а теперь пособираем ничейно бесхозный  сушняк с валежником...

Не углубляясь в крутосклонные заросли, я прочёсываю кусты и деревья вдоль кромки поля, вытаскиваю на коровью тропу там сломленный сук, сям сухостой. Метров через триста я разворачиваюсь и бреду восвояси, подбирая в охапку набросанное на тропу топливо; сколько смогу уволочь за один раз. Следующие ходки получаются короче, и совсем краткая. Теперь остаётся наломать дров для костра, чтобы испечь «пионеров идеал-ал-ал...» Делать это приходится голыми руками, поскольку из орудий труда у меня и ножа даже нет.

Иногда людей раздражает подобное легкомыслие и они начинают пугать меня дикими зверями или разбойниками, однако, за всю историю моих ежегодных уходов на волю мне встречались только лисицы и олени, да пару раз медвежьи следы, а разбойникам я, похоже, и нафиг не нужен.

Впрочем, без нападения не обошлось. При ночёвке в окрестностях деревни Мекдишен я залёг спать под кустом, укутавшись поверх спального мешка синей искусственной рогожкой (совершенно непрактичная хрень — в дождь секундально промокает, но в ту пору палатки у меня ещё не было), и где-то к полуночи на мой ночлег наткнулись два волкодава — эскорт возвращающегося в деревню всадника. Ух, и взлаяли ж они у меня над головой!.

Подъехавший с фонариком хозяин тоже изумился невиданному в его родных местах явлению, но синий куль проорал из-под куста, что он турист из Степанакерта, и поскорей отзови своих гампров. Мужик завёл было знакомую байду про волков с бандитами, но я без церемоний отрезал, что после его сучьих детей мне вообще никто не страшен...

А при посещении Дизапайта—это третья по высоте вершина в Карабахе— туда же через полчаса поднялась группа ребят из Хало Траста; есть такая международная организация с британской пропиской, что финансирует и тренирует местное население горячих точек планеты проводить расчистку минных полей, которые любят наставлять друг другу конфликтующие стороны.

Ветродуйная вершина Дизапайта считается идеальным местом для просьбенного матага, поскольку там с незапамятных времён стоит каменная часовня, которую следует трижды обойти кругом, чтоб исполнилось о чём просишь. Сапёры Хало Траста, обученные британскими инструкторами, в свободное от работы время, поднялись на Дизапайт вместе с жертвенным петухом, а нож прихватить забыли и, естественно, весьма разочаровались, что я ничем не могу им помочь. Но молодцы исхитрились и оттяпали голову жертвы осколком горлышка от водочной бутылки из кучи мусора от предыдущих матагистов...

И только лишь в том году, когда я ходил на Кирс (вторую по высоте вершину) при мне была имитация швейцарского армейского ножа—подарок Ника Вагнера—так у него там в ручке уйма всяких чепуховин, типа вилки, штопора и даже есть пилочка для ногтей. Не помню куда я его потом задевал.

Но, сколько б я перед тобой не хвастался, вершины номер один в павлиньем хвосте моих бродяжных достижений нет. По той горе проходит линия фронта недоконченной войны между армянами и азербайджанцами. Так что, если не одни, так другие на вершину меня не пропустят, а может просто с двух сторон шмальнут синхронно...


стрелка вверхвверх-скок