автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





~ ~ ~ письмена по бересте


Здравствуй, дочка

Хоть наша встреча живьём не убедила тебя отбросить корректное «Вы», я всё же продолжаю фамильярничать и звать тебя на «ты».

Позавчера, согласно плану, о котором писал тебе в своём email’е, далеко уже зáполдень поднялся я к прославленному долгожителю Карабаха — двухтысячелетнему платану вблизи необитаемой деревни Схторашен.

Жара стояла августовская, подъём — хоть и по уезженной грунтовке — крутёхонек и задолго до появления древо-гиганта, взгляд самопроизвольно устремлялся вперёд и вверх: где ж он — родник, обещанный всеми, кто уже посещал это место?

В Карабахе родники обустраиваются на один манер: каменная стенка ограждает длинное корыто из тёсаных плит; в правом конце она под прямым углом сходится с короткой — по ширине корыта — стенкой, в которую вмурована округлая каменная чаша для жаждущих людей; струя родниковой воды, из железной трубы в той же стенке, с журчаньем наполняет чашу и через край спадает в глубокое корыто водопоя, чтобы в дальнем его конце вытечь наземь, а там уж — под уклон, куда придётся.

Но утолить жажду из родника, что так манил меня на долгом подъёме от придорожной закусочной у повороте шоссе в Кармир-Шуку, мне так и не удалось, потому что я нарвался на матаг.

( … в армянском языке есть два потрясных, по глубине и силе, выражения: «цавыд таним» и «матаг аним».

Первое из них дословно означает: «я понесу твою боль». Ровно два слова, а сколько красоты и философского смысла.

Второе выражение это, типа как, обязательство принести благодарственную жертву — матаг.

Матаг (последняя буква произносится с украинским прононсом, как в слове «годi») есть жертвоприношением по случаю благоприятного исхода.

Например, если кто-то из близких очень болел, но выздоровел, или упал с машиной в пропасть, да жив остался, значит пора делать матаг.

Для матага годится любая живность, начиная от курицы и до барана, учитывая тяжесть грозившей беды и зажиточность жертвоприносителя.

И мясом жертвы нужно поделиться с родственниками и соседями; иначе это не матаг.

Впрочем, съедобность матага совсем не догма, для него даже и тряпки годятся, когда какому-нибудь нищему даришь поношенные, но ещё крепкие джинсы.

В этом-то и суть матага — отдать, принести жертву неведомым силам, что управляют судьбой, случаем, фортуной…

Разумеется, всякие левые жертвоприношения это прямой подрыв авторитета богов ведущих мировых религий, это наглый вызов и тень брошенная на их всемогущество .

Однако же, религии на личном горьком опыте убедились, что среди несознательной части верующих имеются привычки, искоренение которых неисполнимо — ты им хоть кол на голове теши! — вот и приходится закрывать глаза на всякие там «валентинки», подскоки через костёр, масленичные хороводы и матаги в том числе. Бурчат религии, но терпят.
Бурчат религии, но терпят.

Постоянное употребление сгладит всё, что угодно, и самонаибесподобнейшие выражения начинают применяться без осознания их смысла, просто как фигуры речи:

- Цавыд таним («я понесу твою боль»), ты ж за картошку мне не заплатил.

- Матаг аним («я принесу жертву»), 600 драмов сотенными монетками только что дал. Посмотри в своём кармане.

- Цавыд таним («я понесу твою боль»), я тут с утра торгую, в кармане этих соток уйма.

- Матаг аним («я принесу жертву»), второй раз платить не буду. Пить надо меньше!.)
 

Так что не удалось мне напиться из приплатанового родника, потому как в тени долгожителя полным ходом шёл раздольный матаг в два ряда столов для доброй сотни приглашённых, и оттуда раздался крик:

- Мистер Огольцов!!

А спустя шесть се́кунд седовласый верзила уже держал меня под руку нежной, но неодолимой хваткой и подводил к молодой располневшей женщине.

- Вы ж нам преподавали! Помните меня? Имя помните?

- Может, Ануш? - наобум попробовал я, к общему восторгу и гордости, что их Ануш и через много лет помнят по имени.

А папа её, устроитель матага, всё так же необоримо нежно уводит меня к месту высвобожденному в конце мужского стола, где тут же сменяют тарелку с вилкой, приносят свежий стакан и непочатую бутылку, а тамада уже подымается с очередным тостом про любящих родителей и университетские дипломы...

Карабахская тутовка (самогон из ягод шелковиРазворот кругом и первый же шаг в сторону палатки отшвырнули меня спиной на бугристую кору дуба, по которой я сполз к его корням и там бессильно сник — сумерки сознания сгустились раньше вечерних. Подкатившую волну жестокой рвоты я выблевал поверх корневища слева, и снова втиснулся затылком в твёрдые грани коры. цы) по своей убойной силе находится в одной линейке с «ершом» и «северным сиянием», но я браво глушил её на каждый тост, а сосед справа — Нельсон Степанян (двойной тёзка аса-истребителя времён Отечественной войны) — исправно подливал в мой стакан, пряча за своей ухмылкой хулиганский прищур небесной сини...

Потом мне было уже не до платана. Подцепив свой вещмешок и ночлежные принадлежности, я отшагал метров за двести вдоль склона и там, пошатываясь, но крепясь, разбил синтетическую палатку китайского производства вместимостью на одну душу.

Остатки самоконтроля ушли на то, чтоб добрести до росшего неподалёку дуба и помочиться по ту сторону его широкого ствола.

Разворот кругом и первый же шаг в сторону палатки отшвырнули меня спиной на бугристую кору дуба, по которой я сполз к его корням и там бессильно сник — сумерки сознания сгустились раньше вечерних. Подкатившую волну жестокой рвоты я выблевал поверх корневища слева, и снова втиснулся затылком в твёрдые грани коры.

А рыбы страдают морской болезнью?.

Я пробудился средь ночного холода и мрака, одеревенелый, сотрясаемый ознобом, и не сразу овладел прямохождением, но как-то дошкандыбал-таки до палатки, вплетая свои истошные стоны в скулящий вой и хохот шакальих стай на ближних склонах.

В ту ночь я впервые всерьёз — без рисовки и позы — почувствовал, что запросто могу и не дожить до утра; придавленный страхом и безжалостной болью, я затаился и ждал рассвета, как спасения.

Он наступил, однако, облегченья не принёс, лишь сделал чуть поглуше мои стоны, жалкие и бесполезные, но сдерживать их во мне уже не оставалось сил — всё отняла тягостная муторность…

Но, раз мне удалось пережить эту ночь — ( нестройно складывалось в сознании ) — выходит, я ещё зачем-то надобен этому космосу. Надо придти в себя. Собраться с тем, что есть.

Инвентаризация обнаружила недостачу верхнего протеза.

Я побрёл к дубу. Тупо поколупал палочкой лужицу застылых блёв в развилке корневищ — фиг там...

Напор той рвоты оказался столь резок, что протез выскочил на полметра дальше, где и переночевал благополучно: шакалам ни к чему — свои зубы имеются, а прочая лесная шушера не позарились на кусок пластмассы за двадцать тысяч драмов...

Последовавший день я провалялся пластом, перемещаясь вместе с тенью ближайшего к палатке — незагаженного — дерева, как вялая мокрица под стрелкой солнечных часов, терзаемая общей интоксикацией и тотальным обезвоживанием.

Мудрые слова — «надо меньше пить», но я давно предупреждал, что пью без тормозов — сколько нáлито.

А ещё мне в тот день стало ясно, что близость долгожительствующей дендрореликвии не оставляет даже призрака надежды на уединённо-мечтательное задумчиво-созерцающее отдохновение: матагные компании продолжали сменять друг друга (хотя, не каждая прибывала с КАМАЗом гружёным столами), коровы бредущие на водопой и обратно, охочие к общению отроки-пастушки, прохожие, или проезжие верхом по соседней тропе, молчаливо оглядчивые на непривычно лиловый оттенок китайской синтетики, всё это — плюсуясь с жестоким похмельем,— пробудили во мне бесповоротную решимость сменить место ежегодной отлёжки.

Но сегодня поутру, набирая запас воды в дорогу, я рассмотрел дерево для отчёта тебе.

Действительно, чтобы так разрастись тысячелетия мало, коль даже ветви, нижние, конечно, размером с вековые деревья.

Ствол, несущий всю эту махину, в обхвате наберёт метров за 30, а возле земли расщеплён, образуя проход-расселину.

В эту трещину впадает ручей сбегающий от родника (не в нём ли разгадка долголетия?) и туда же может въехать, если пригнётся, всадник на коне.

Я тоже зашёл внутрь дерева и оказался в сумеречном гроте, куда свет проникает лишь от входа и противуположного выхода.

Неуютно, темно и сыро. На полу кое-где разложены плоские камни для опоры ногам в пропитанном водою грунте.

В центре — железный ящик-мангал застрял в грунте ножками из арматуры, сплошь облеплённый многослойными потёками стылого воска от сгоревших в нём свечечек.

И захотелось обратно, в ясное утро...

И я пошёл своей дорогой, а оглянувшись на прощанье, поморщился на множество ножевых ран доставшихся платану-исполину от любителей увековечиться, увеча творения природы и людей своими именами, датами и всякой модной символикой.

Самые древние из шрамов-меток всползли, вместе с корой, метров на шесть от земли. Возможно, их вырезáли ещё в позапрошлом веке, но в неслышном течении времени они расплылись, обернулись смутными пятнами непригодных для чтения контуров на неровностях ряби серой коры...


стрелка вверхвверх-скок