автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   




Здравствуй, дочка

Наша встреча живьём оказалась слишком короткой, я не смог убедить тебя отказаться от «Вы», ну, а мне не под силу ответить тем же, слишком привык говорить тебе «ты», когда-то давным-давно вслух, потом долгое время в уме. Ты не подумай, я умею быть изысканно холодным снобом, но с тобой как-то язык не поворачивается, это не фамильярность, а наверное просто...не знаю. Ну, ладно, к делу.

Позавчера, согласно плану, который излагал тебе в недавнем месидже, далеко уж зáполдень поднялся я к прославленному долгожителю Карабаха — двухтысячелетнему платану вблизи необитаемой деревни Схторашен.

Жара стояла августовская, подъём — хоть и по уезженной грунтовке — крутёхонек и задолго до появления дендро-великана, взгляд самовольно скакал вперёд и вверх: ну, когда же покажется родник, обещанный всеми, кому доводилось бывать в этом месте?

Большинство родников Карабаха обустроены на один манер: невысокая каменная стена врезана в склон, ограждая с одной стороны длинное, метров восьми, корыто из тёсаных плит; в правом конце она сходится с другой, короткой — по ширине корыта — стенкой такой же высоты, в которую вмурована округлая каменная чаша для жаждущих людей, а над нею торчит железный патрубок, изливая струю родниковой воды, что с журчаньем наполняет чашу до краёв, а уже оттуда падает в глубокое корыто для водопоя коров, овец и прочей живой природы, чтобы в дальнем конце перевалить через корытный край и вытечь наземь, а там уже — под уклон, независимым ручейком.

Но, как ни странно, родник рядом с гигантским деревом оказался наоборотным — вода в нём текла слева направо и, для продолжения сюрприза, мне так и не удалось утолить жажду, что пришпоривала меня на долгом подъёме от закусочной у поворота шоссе к райцентру Кармир-Шука манящими видениями прохладной дремотно журчащей струи, потому что возле этого направленного вспять источника я нарвался на матаг.

(...в армянском языке есть два потрясных, по глубине и силе, выражения:

1) «цавыд таним»;

2)  «матаг аним».

Первое из них дословно означает: «я понесу твою боль»; всего два слова вместившие бездну красоты и философского смысла.

Второе выражение это, типа, торжественное обязательство принести благодарственную жертву — матаг.

Матаг (последняя буква произносится с украинским прононсом, как первая в слове «годi») есть жертвоприношением по случаю счастливого  исхода. Например, если кто-то из близких опасно болел, но выздоровел, или же машина сиганула в пропасть, а он был за рулём, но жив остался, значит пора делать матаг.

Для матага годится любая живность, начиная от курицы и до барана, с учётом тяжести грозившей беды и зажиточности жертвоприносителя. Причём мясом жертвы следует поделиться с родственниками, соседями, или даже сотрудниками, чтоб у них была возможность озвучить ответное заклинание «ынтунели ыни!» (да будет принята!), иначе это не матаг, а затрапезная обжираловка.

Впрочем, съедобность матага совсем не догма, для него даже и тряпки сгодятся, когда придавленному нищетой бедняге даришь поношенные, но всё ещё крепкие джинсы. Как раз в этом суть матага — задарить принесённою тобою жертвой неведомые силы, что управляют судьбой, она же случай, он же фортуна...

Разумеется, всякие левые жертвоприношения это прямой подрыв авторитета хорошо известных богов из популярных мировых религий, это прямой вызов и наглая тень брошенная на их всемогущество.

Впрочем, религии на горьком личном опыте давно уж убедились, что среди несознательной части верующих всё ещё есть привычки, искоренение которых им не под силу — да хоть ты кол на голове теши! — вот и приходится, с божьей помощью, закрывать глаза на всякие там «валентинки», прыжки над кострами, масленичные хороводы и матагы в том числе. Бурчат религии, но терпят.

Постоянное употребление притупит всё, что угодно, и тогда даже наираспробесподобнейшие выражения начинают использоваться без надлежащего поклонения их красоте и осознания подспудного смысла, а просто как обиходные фигуры речи:

Цавыд таним («я понесу твою боль»), ты ж мне за картошку не заплатил.

Матаг аним («я принесу жертву»), 600 драмов сотенными монетками только что дал. Проверь в своём кармане.

Цавыд таним («я понесу твою боль»), я тут с утра торгую, в кармане этих соток уйма.

Матаг аним («я принесу жертву»), второй раз платить не буду. Пить надо меньше!..

На базаре Степанакерта, столицы Нагорного Карабаха, люди торгуются в возвышенно глубоком поэтическом стиле...)

Короче, не судьба мне было в тот день напиться из приплатанового родника, потому как в патриархальной тени долгожителя полным ходом шёл раздольный матаг в два ряда столов для доброй сотни приглашённых, и оттуда раздался крик:

— Мистер Огольцов!!

А спустя шесть секунд седовласый верзила уже держал меня под руку нежной, но неодолимой хваткой и подводил к молодой располневшей женщине во главе второго ряда.

— Вы ж нам преподавали! Помните меня? Имя помните?

(...во всяком случае, слову «мистер» я её обучил...но звать-то как?!.)

— Может, Ануш? - наобум попробовал я, к общему восторгу и нежной гордости, что их Ануш, даже столько лет спустя, по имени памятна преподавательскому составу местного Госунивера.

А её папа, устроитель матага, ни на секунду не послабляя гостеприимный захват моего предплечья, всё так же необоримо нежно уводит меня к месту высвобожденному на скамье вдоль мужского стола, где моментально сменяют тарелку с вилкой, приносят свежий стакан и непочатую бутылку тутовки, а тамада уже подымается с очередным тостом про любящих родителей и университетские дипломы...

 Карабахская тутовка (самогон из ягод шелковицы) по своей убойной силе занимает место в одной линейке с «ершом» (смесь водки и пива 50% на 50%) и «северным сиянием» (шампанское и медицинский спирт в той же пропорции), это к тому, что данный продукт требует солидную закусь отрицающую принципы вегетарианства, тогда как на щедром столе, за исключением зажаренной на шампурах картошки, пожалуй, только хлеб и арбузы прошли бы строгий контроль безубойного питания, но веганы тоже люди и я браво глушил её на каждый тост, а сосед справа—Нельсон Степанян (двойной тёзка аса-истребителя времён Отечественной войны)—исправно подливал в мой стакан, пряча за своей ухмылкой хулиганский прищур цвета небесной сини...

Вскоре мне было уже не до платана...Я просто подобрал свой вещмешок в связке с ночлежными принадлежностями и старательно ушагал метров за двести вдоль склона, где, пошатываясь, но крепясь, разбил синтетическую палатку китайского производства вместимостью на одну душу. Остатки самоконтроля ушли на то, чтоб добрести до росшего неподалёку дуба и помочиться по ту сторону его широкого ствола.

Разворот кругом и первый же шаг в направлении палатки отшвырнули меня спиной на бугристую кору дуба, по которой спина моя вяло сползла к его корням, где я и сник, калачиком, в сгустившихся сумерках сознания, которые пришли раньше вечерних. Подкатившую волну жестокой рвоты я выблевал поверх корневища слева, и снова уткнул затылок в твёрдые грани коры...А рыбы страдают морской болезнью?.

Ночной нестерпимый холод пробудил меня среди мрака, сотрясаясь одеревенелым ознобом, я не сразу овладел фокусом прямохождения, но кое-как дошкандыбал  до палатки, вплетая свои протяжные стоны в дикий вой и сатанинский хохот шакальих стай на ближних склонах. В ту ночь я впервые всерьёз, без рисовки и позы, ощутил, что могу запросто и не дожить до утра; пронизанный страхом и безжалостной болью, я затаился и ждал рассвета, как спасения. Он наступил, но облегченья не принёс, лишь  приглушил мои жалкие, бесполезные стоны; во мне уже не оставалось сил сдержать их — всё отняла иссушающе тягостная муторность...

Однако, раз мне удалось пережить эту ночь—(нестройно складывалось в сознании)—тогда, выходит, зачем-то я ещё надобен этому космосу...Нужно придти в себя...Собраться хотя бы с тем, что есть...Инвентаризация обнаружила недостачу верхнего протеза.

Я побрёл к дубу. Тупо поколупал палочкой лужицу застылых блёв в развилке корневищ. А — фиг там! А хрена тебе на весь твой глюпий морда...

Напор прощальной рвоты, из разряда ноктюрновое попурри, заставил протез выпрыгнуть на целый метр, где он и переночевал благополучно — шакалам ни к чему, у них свои зубы имеются, а мелкотравчатая шушера не позарилась на кусок пластмассы за двадцать тысяч драмов...

Последовавший день я провёл пластом, способный лишь перемещаться вместе с тенью ближайшего к палатке, не загаженного, дерева, как вялая мокрица под стержнем диска солнечных часов, терзаемая тотальным обезвоживанием вследствие всеобщей интоксикации. Какие мудрые слова — «надо меньше пить!», но, помнится, вечность тому назад я уже пытался объяснить не помню кому, что у моей тормозной системы свои воззрения относительно золотой середины, пью — сколько нáлито.

А ещё в тот день мне стало очень ясно, что близость долгожительствующей дендрореликвии не оставляет места для уединённого, мечтательного отдохновения умиротворённо-созерцающего сознания: матагные компании продолжали сменять одна другую (хотя, не каждая сопровождалась КАМАЗом с полным кузовом столов), коровы бредущие на водопой и обратно, да ещё их пастушки, отроки до отвращения охочие к общению, и прохожие, или проезжие верхом, по слишком близкой тропе, молчаливо оглядчивые на непривычно лиловый оттенок китайской синтетики, всё это—плюсуясь с жестоким похмельем—подчёркивали необходимость радикально и бесповоротно сменить место моей ежегодной отлёжки...

По совокупности всех этих причин, только лишь сегодня утром, набирая запас воды в дорогу, я смог детально рассмотреть это растение для отчёта тебе.

Действительно, чтобы так разрастись тысячелетия мало, если даже ветви, речь, разумеется, о нижних, размером с вековые деревья. Ствол, удерживающий всю эту рощу, в обхвате наберёт метров за 30, а возле земли расщеплён, образуя проход-расселину, куда впадает сбегающий от родника ручей (не в нём ли разгадка долголетия?) и в ту же трещину может въехать, если пригнётся малость, всадник на коне.

Я тоже зашёл внутрь дерева и оказался в сумеречном гроте, куда свет проникает лишь от входа и противуположного выхода. Неуютно, темно и сыро. На полу кое-где разложены плоские камни для опоры ногам в пропитанном водою грунте. По центру, глубоко увязнув ножками из арматуры, стоит железный ящик-мангал, весь в многослойных потёках стылого воска от сгоревших в нём свечечек, типа, насекомое застрявшее в куске мутного янтаря. Захотелось обратно, в ясное утро...

Вот я и вышел, собрал вещички и пошёл своей дорогой, и, оглянувшись на прощанье, поморщился на множество ножевых ранений, что нанесли платану-исполину любители увековечиться, увеча и клеймя творения природы и людей своими именами, датами и всяческой символикой модной среди таких придурков. Самые древние из шрамов-меток всползли, вместе с корой, метров на шесть от земли. Вырезанные пару веков назад, самые верхние расплылись в неслышном течении времени, обернулись смутными пятнами непригодных для чтения контуров на неровной ряби серой коры...Волны Леты, порой, текут кверху.


стрелка вверхвверх-скок