автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

великие творения
                   былого

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   
the title of the work

стр. 158                                 

Коули запел:

M'appari tutt'amor:
      Il mio sguardo l'incontr ...

Она машет, не слыша Коули, вуаль вырывается к тому уплывающему, дорогому, к ветру, любви, торопя парус, возвращайся.

- Подхватывай, Саймон.

- Эх, я уж своё отплясал, Бен... Ладно...

М-р Дедалус положил свою трубку на пюпитр возле камертона и, садясь, тронул послушливые клавиши.

- Нет, Саймон,- оборотился отец Коули.- Играй это как в оригинале. Один бемоль.

Клавиши, подчиняясь, взбежали, выговорили, сбились, признались, смешались.

По сцене прошагал отец Коули.

- Ну-ка, Саймон, я тебе подыграю,- сказал он.- Вставай.

Мимо ананасового утеса у Грехема Лемона, мимо Элверова слона звяк прорысил. Бифштекс, почка, печень, смешаны в снедь достойную князей, сидят князья Цвейт и Гулдинг. Князья за явствами подымали и пили поверское и сидр.

Лучшая из мелодий написанных для тенора, сказал Ричи: Somnambula. Однажды он слушал как ее исполняет Джо Маас. А, прям как МакГукин! Да. В своем роде. В стиле мальчиков-певчих. Таким мальчиком был Маас. Мальчик мессы. Лирический тенор, если угодно. Ни в жизнь не забудешь. Нет.

Ласково Цвейт над, без печени, бэконом увидал обтянуто напрягшиеся черты.

Радикулит его. Блестящий глаз по Блейсту: следущим номером программы. Сколько ни вьется, а платить придется. Потом на пилюли, диет-хлеб, по гинее за ящик. Немного отсрочит. Как в той песне: в могиле всё равно. Вот именно. Пирог с почками. Сладости к. Не очень-то налегает. Самый стоящий в. Характерно для нег. Поверское. Переборчив в выпивке. В стакане выщербинка, свежая вода Вартри. Из экономии подгребает спички со стоек. Потом растрынькивает соверен на безделушки. А попросишь не даст и фартинга. Поддаст, потом не хочет платить за выпивку. Занятные типы.

Ни за что не забудет Ричи тот вечер. Сколько жить будет. Сколько жить, ни за что. Участвовали все кумиры Старого Королевского с малым Пиком. И вот первая нота.

Речь замерла в паузе на губах Ричи.

Вариации про чёрт побери. И сам же верит в свое враньё. Ей-ей верит.

Замечательный враль. Но нужна отличная память.

- А это что за мелодия?- спросил Леопольд Цвейт.

- Теперь уж не вернуть.

Ричи отдул свои губы. Низкая нота вступления, милая домовушка, бормотнула враз.

Певчий дрозд. Его дыхание, чистое как у птиц (его гордость хорошие зубы), высвистелось в горестной печали. Пропало. Богатое звучание. Тут две ноты за раз. Черного дрозда я слышал в шиповниковой долине. Подхватывал мои свисты, вторил и обращал их. Всё и то же, новый зов, прошло уж и всё. Эхо. Такой мелодичный отголосок. Как это делается? Теперь уж не вернуть. Печально высвистывал он. Спад, покорность, утрата.

Цвейт склонил леопольдино ухо, отворачивая краешек резной салфетки вниз под вазу. Порядок. Да, помню. Прекрасная песня. Спящей она пришла к нему.

Невинность под луной. Но, таки, убереглась. Смелы, не видят опасности. Если по имени. Или когда прикоснуться к мокрому. Коляска со звяком. Теперь уж поздно. Она хотела пойти. Вот почему. Женщина. Легко, как удержать море. Да: теперь уж поздно.

- Чудная песня,- сказал Цвейт пропавший Леопольд.- Хорошо её знаю.

Ничего подобного не было в жизни у Ричи Гулдинга.

Он тоже её хорошо знает. Или чувствует. Все долдонит про свою дочку. До того умна, узнаёт своего папочку, говорил Дедалус. А про меня?


стрелка вверхвверх-скок