автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

Степанакерт
                   Сага

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   

Глава Седьмая

Когда самая старшая из моих дочерей была еще студенткой швейного училища, то как-то вечером она сказала мне—совсем нежданно и с каким-то даже вызовом:

- А расскажи мне какой-нибудь ужас.

- На ночь глядя?

- Ничего, я уже взрослая.

- Ну, раз так – держись, то есть слушай.

В один из дней случилось так, что я переплюнул самого Аркадия Гайдара.
В трамвае.

У этого знаменитого писателя есть рассказ «Чук и Гек», и он там дал определение счастья. Мол, счастья это такая штука, которую каждый понимает по своему.

Вобщем – расплывчатая мазня.

Так вот, в том самом трамвае у меня вдруг сложилось четкое определение: счастье – это когда прижмешься лицом к беременному животу любимой женщины, а тебя изнутри двинут пяткой по носу.

О, какой я был довольный, что превзошел кумира пионерии!

А потом приехал домой, раскрыл MORNING STAR—газету британских коммунистов—и прочитал статью, что в одной латиноамериканской стране, на свалке, обнаружилм труп беременной женщины, у которой был вспорот живот и вырван плод, а вместо него засунута отрезанная голова ее мужа.

Лицо дочери исказилось каким-то странным подергиванием, она растерянно сказала:

- Это – люди? Звери!

- Не оскорбляй зверей, пожалуйста,- заступился я.- Они убивают по необходимости, чтоб выжить. Им не хватает ума додуматься до пыток, истязаний, палаческих мучительств.

Вот до чего самоуверенным нравоучителем был я в то недостижимое время.

Течение последущей жизни порядком меня образумило, сгладило заносчивость позиций.

Мне было напомнено, что лиса может не сразу съесть пойманного зайца, а неспеша вспарывать ему шкуру и наслаждаться тонким визгом окровавленной жертвы.

Ну, а что делают садисты кошачьего племени с пойманной мышью?

Так что теперь я готов принести публичные извинения и покаянно заявляю: звери ничем не лучше людей. И те, и те – часть природы.

А с природой спорить бесполезно. С природой надо жить дружно.

Она может скрасить мое ожидание момента, в котором заканчивается отмерянный мне отрезок течения речки, ни в которую, ни из которой нельзя войти или выйти дважды.


На этот раз природа проявила благосклонность и я дожидаюсь нашего автобуса не на солнцепеке, а во фруктовоим саду калининской горбольницы и отвлекаю разговорами Сергея, беженца из Баку, который подымал из руин разрушенный землетрясением Спитак и мерз на постах
в Красносельском районе Красносельский район Армении —
     был на линии фронта во время карабахской войны 1991-1994 г.г.

Он ответно интересуется моими обстоятельствами:

- Ты давно тут?

- С 87-го.

Его удивляет, почему я не покинул Карабах во время войны, ведь у меня не местная национальность.

- Мне один мусульманин отсоветовал уезжать,- объясняю я.

- Какой еще мусульманин?

- Абу-аль-Ала. Арабский мудрец. Он говорил: если знаешь, что в каком-то месте чума – не ходи туда, там можешь заразиться. Ну, а если все-таки туда попал, то не выходи – ты можешь разнести заразу.

- А как ты вообще оказался в Карабахе?

- Меня ялдаш ялдаш —
     на азербайджанском языке означает: "товарищ".
Наджафов послал, из Баку.

Час от часу не легше! Ему явно не по душе такое обилие порочащих меня связей: мусульманин-араб, коммунист-азербайджанец.

Но тот факт, что мы с ним надували один и тот же труп, чем-то роднит нас и заставляет проявлять терпимость.

- Наджафов – это кто?

- Начальник отдела кадров министерства просвещения Азербайджана.
В 87-м он мне сказал: "..мы хотели вас послать в саатлинский район, но пошлем в Карабах: армяне знают русский язык, там вам будет легче."

Сергей соглашается, что ялдаш Наджафову не откажешь в логике и сообщает, что Саатлы – жуткое место: песок да комары.

Приехал наш автобус, но снова надо ждать – мы должны дать письменные показания, а следователя пока нет.

Женщины из близстоящего дома выносят подносы с чашками кофе.

Пассажиры и водители пьют стоя и уже рождается эпос-фольклор про бедного беженца из Баку, который в суровых сибирских условиях заработал неустанным трудом 20 тыс. долларов и ехал в Ереван купить квартиру, но скончался за двести метров от шлагбаума родины, не пережив потери 2 тысяч.

Когда кофе был выпит, приехали родственники покойного и увезли его дочь, оставив самого дожидаться в местном морге.

Пришел высокий и кудрявый следователь и отвел нас в прокуратуру, где старательно дышал через нос, пока мы писали показания.

Уже под вечер мы выехали из Калинино, а нам навстречу – машина с родственниками и дочерью покойного.

Дживан выбежал с белым марлевым поясом и был с восторгом расцелован девушкой, забывшей всякую суровость.

- Быстро замуж выйдет,- умиленно спрогнозировали наблюдавшие через окно пассажирки.- И деньги есть, и родственники.

Прибываем в сумерках в Степанаван, где живут водители нашего автобуса и где мы расстаемся со старшим из них:
"Ара! Я такого рейса еще не видел!"

В Ереван повезут Самвел и Дживан, которому сейчас жена принесла несколькомесячного сына в белом чепчике и ползунках.

Тот сидит у папы на руках, уцепившись за черную баранку руля, а Дживан счастливо улыбается – сынок тоже шофером будет!

И опять мы едем сквозь ночь, разные, посторонние друг другу люди, но этот невиданный рейс (а может и всякий совместный путь) делает нас своими.

Мы стали частью новой общности людей – гражданами нашего автобуса.

Нам жаль расставаться с парой старичков, которых заждались родственники на одной из дорожных развилок, и с ворчливой владелицей телевизора, и со всеми, кто сходит раньше.

Мы не знаем друг друга, но мы свои.

Сергей подсаживается расспросить: куда я в Ереване?

На автовокзал.

Но он не работает ночью.

Дождусь утра.

А родственников нет?

Есть, но не стучаться же к ним в час ночи.


Автобус останавливается напротив ереванского автовокзала. Схожу первым и бреду к его стеклянному терему.

Дверь, конечно же, заперта.

Укладываюсь на широком бордюрном камне газона, подложив сумку под голову.

Невысокая фигура поспешно приближается к входной двери. Дергает понапрасну. Сергей?

Да, кажется, он.

Он зовет: - Сергей!

Я, не вставая, откликаюсь.

Он быстро подходит и сбивчиво начинает убеждать, что тут вредно, опасно, а у него есть знакомые родственников в городе, или родственники знакомых.

Я прикидываюсь обиженным: неужто он думает, что мои родственники не такие люди как его родственники?

Мы еще раз прощаемся и он уходит.

Опять какая-то фигура, белея рубахой в темноте, дергает входную дверь автовокзала, а потом безошибочно направляется к месту моей лежки. Самвел!

- Ты чего тут? - спрашивает он.

- Там заперто, - отвечаю я.

- Пускают ночевать за 500 драм. У тебя есть?

- Есть. Но все равно заперто.

Он возвращается к двери, стучит, тормошит ее, зовет кого-то.

Нет ответа.

Оставив дверь в покое, Самвел заходит с фланга и скрывается за углом здания.

Через минуту-другую он возвращается, а в сумеречном тереме автовокзала чувствуется какое-то шевеление.
Самвел зовет меня ко входу.

Дверь отворяется заспанным мужиком. Самвел указывает ему на меня – вот этот.

- Спасибо, Само,- говорю я.

Он лишь отмахивается и бежит к дороге, где дожидается наш автобус с остатком пассажиров, которых надо развезти в другие районы Еревана, а потом ехать в Степанаван.

Я лежу на твердом диване застланном серым суконным одеялом – из тех, что раздает международная гуманитарная помощь.

Диван, предоставленный мне до утра за 500 драм, стоит в комнате отдыха шоферов.

Пара молчаливых сторожей потушили тут свет и улеглись в смежной комнате.

Чувствую, что меня вот-вот тихо подхватит течение сна и, уже уплывая, думаю напоследок: ну, кто я такой Сергею, Самвелу?
Мало их намучила дорога, чтоб еще заботиться о ком-то, кого уже никогда не увидят, от кого никакого прибытка?..

А гляди-ко, хлопочут...

Все-таки люди...
в конце концов...
неплохие люди...

когда люди...

стрелка вверхвверх-скок