автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

Степанакерт
                   Сага

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   

Глава Вторая

Первая электричка на Киев отправляется в пять утра, прибывает туда в девять. Но это завтра, а сейчас дочь укладывает гостинцы в мою дорожную сумку и дает всякие умные наставления: как вести себя в жизни.

Я согласно на все киваю: пусть почувствует себя важной женщиной.

Потом звучит главный вопрос:

- Теперь у тебя там другая семья. Дети. А меня ты любил как свою дочку?

- Почему «любил»? И теперь люблю.

- Так же как их?

- Нет, конечно. Маленьких любишь другой любовью: за то, что маленькие, что несмышлёныши, что им нужна твоя защита. Ты из такой любви уже выросла. Вон какая хозяюшка. Я тебя за внучек люблю.

- Ну, а как дочку ты меня любил?

- Да. Просто говорить об этом не получалось, но сама вспомни: никогда не уезжал без того, чтоб с тобой повидаться. Перед отъездом в Одессу полдня потратил, чтоб добраться к тебе в пионерлагерь. А перед Баку целый день ушел, чтоб смотаться в областной центр—в твоё швейное училище—и обратно.

- Дядька правду говорит, что ты уже больше не приедешь?

- Да.

- Никогда-никогда?

В голосе слезы, влага в глазах. Пора менять тему.

- А с тёткой у тебя как?

- А никак. Она и здороваться не изволит. В трамвае один раз даже отвернулась. И муж её мог бы дать работу моему в Москве. Отсюда много ребят ездят, там можно в день 20 долларов заработать.

- Не может её муж дать твоему работу возле себя.

- Почему это?

- У него там своя жизнь и соглядатаи-свидетели—что потом сюда вернуться—ему ни к чему. Ну, а тётка тебе просто завидует.

- Чему завидовать? Что без работы сижу? Еле-еле на мужнину зарплату тянем.

- Дом у неё в коврах, это верно, и в гараже у свекрови французская иномарка, что муж из Москвы пригнал. Только они беднее вас.

- Чем это?

- Молодостью.

В глазах её взблескивает огонек гордости. Ведь и вправду – владелица несметного богатства. На ближайшие десять лет.

- А с тёткой ты помирись.

- Не захочет она.

- Ещё как захочет. Всякая женщина мечтает иметь дочку, а у неё только сыновья.

- А в трамвае тогда отвернулась.

- Это когда было?

- Не помню. Зимой. В феврале, кажется.

- Значит просто не увидала. В феврале ей, знаешь, как трудно было? Муж в Москве, свекровь в больнице, а тут в один день и свёкор умер и Владя.

- А Владя тут причём?

- Ну... он любовником её был.

- Владя?! А муж?!

- Так это ещё до мужа... Первым.

Тогда сестра моя молодостью была богаче, чем моя дочь сейчас. В одну и ту же реку нельзя войти...

Чепуха. Все наоборот. Из этой реки нельзя выйти. Выйти нельзя.

Потом я провожаю дочь домой и одолжаю их велосипед, чтоб утром довезти свой багаж от родительского дома до их дворика, откуда до ЖД вокзала рукой подать.

По возвращении застаю ещё два велосипеда приткнутые у калитки дома родителей.

Брат и ещё один давний друг зашли попрощаться.

Друг всё порывался сгонять за самогонкой, но обошлись просто долгим разговором на троих, к которому присоединился мой отец.

Тематика, почему-то, была всё больше военной.

Брат вспоминал два года крутой службы на пусковых площадках Байканура.

Друг про то, как один раз на учениях, он уполз с поста, лакомясь ягодами стелющейся ежевики. Так и переползал от кусточка к кусточку, пока не уткнулся в чёрные офицерские сапоги стоящего над ним командира роты.

Отец мой подпустил морской романтики. Как он был отпущен погулять на берег и опоздал к последнему катеру. А утром их минный тральщик уходил в поход: расчищать Чёрное море от наставленных там немецких и советских мин.

И вот, чтоб не оказаться в дезертирах, он на рассвете привязал ремнём одежду к голове и поплыл брассом к своему стоящему на рейде кораблю. А капитан приметил и приказал убрать штормтрап, и никому не торчать на палубе.

Так отцу пришлось ещё несколько раз обплыть вокруг тральщика, осторожно выкрикивая имена товарищей.

Потом ему сбросили верёвку и – когда он вскарабкался – вся команда стояла навытяжку, вместе с капитаном, как будто для встречи адмирала флота.

А у адмирала штаны и ботинки – на голове.

Потом на крыльцо вышла мать и прекратила собрание, сказав, что завтра мне рано подыматься.

Мы втроём вышли в густую и тихую украинскую ночь на неосвещённой окраинной улочке, под яркую россыпь звёзд, влажно помигивающих в чернильной темени неба в просветах между садовой листвой над дощатыми заборами.

Друг стиснул мне руку, ещё раз сказал: "Не верю!" и – укатил в темноту, тревожа мирную дрёму собак на три переулка в округе лихими казацкими гиками вперемешку с обрывками рок-н-рольных припевов.

Брата я ещё чуть проводил. Одну руку он держал на холке велосипеда, что послушно шёл рядом, слегка пошелестывая шинами по шлаку покрытия.

Молчали и мы. Потом мне вдруг вспомнилась нездешняя — северная — ночь. Свет фонарей над пустынной дорогой. Неподвижный уезженный снег непрерывно искрился в конусах их света, затухая лишь там, где его покрывала тень двух шагающих пацанят в круглых меховых шапочках, с поднятыми воротниками пальто.

- Да,- сказал мой брат,- я помню. На атомном объекте. Ты пошёл в библиотеку, а я тоже увязался.

Тень, что малость повыше, охватила сопутствующую за плечо и я сказал:

- Ты, брат, знай, если кто тебя обидеть захочет или, вообще, чуть что, так ты мне скажи – я тебя защищать буду. Всегда.

- Да,- повторил мой брат,- и это помню.

- Ну, в последние десять лет помощи от меня не ахти сколько было, а? А теперь вот и вовсе беру свое слово обратно. Дальше сам на себя полагайся. Уж ты прости, брат. Прощай.

Мы обнялись.

- Прощай, брат,- выговорил он сдавленным голосом и, додушивая всхлип, почти выкрикнул:

- Ты только им не поддавайся.

Лёгкое дребезжание велосипедного щитка стихло за углом. Я глянул на звёзды. Искрятся.

Каких таких "их" он имел ввиду? Наверно, он и сам не знает. Просто так вырвалось.

"Они" - как воплощение всего, что против нас в этой жизни. Как та свора молодого хулиганья, от которых мы отбивались вдвоём на танцплощадке.

Или те байканурские "деды", от которых он отбивался в одиночку.

Они – те, кто пустил под откос—в немыслимую круговерть—такую прежде размеренную и понятную жизнь: от съезда до съезда, от пятилетки до пятилетки.

Те – кто остановил заводы. Сделал из провинциального города питомник по выращиванию киллеров для Москвы и Санкт-Петербурга.

Или, может, это он про те самые реки, в которые нельзя войти и выйти невозможно?..

Не знаю. И никто не знает. Даже те вон, что там искрятся.

И, вообще, мать права – завтра рано вставать.


* * *

- Один билет до Еревана, пожалуйста.

- На сегодняшний рейс или в субботу?

- Сегодня.

Кассирка авиакасс «Полёт»—что через площадь от столичного универмага «Украина»—дама княжеского сложения, увешанная массивными украшениями из маслянисто взблескивающего золота, поиграла на клавиатуре компьютера.

- Места есть. Ваш паспорт, пожалуйста.

С лёгким трепетом протягиваю краснокожую книжицу гражданина СССР, где утверждается мое НКРское подданство. Ничего, сошло, кажется.

Княгиня впечатала мои данные и вынула готовый билет.

Внутри меня звенит и ширится победный запев фанфар.

- 289 гривен, пожалуйста.

Это мне? Бздынь!.. и осеклись фанфары. Единственое, что я сейчас способен произнести:

- Мне... говорили... 150!

- 150 долларов – 289 гривен,- корректно поясняет она.

- Мне говорили 150 гривен,- заторможенно повторяю я.

- Так, вы не готовы?

- Нет,- сознаюсь я и отбредаю от стойки.

Билет аннулируется.

В просторном зале авиакасс «Полёт» кроме меня всего только два посетителя. Недоуменно поглядывают, чего-то они не уловили в этой сцене. Обычно это не так делается.

Что тут неясного? Не готов я к этому билету с моими двумястами гривен и четырьмя тысячами драм, оставшимися от дороги сюда. Конечно, что не готов.

Добредши до своей дорожной сумки и целлофанового "тормозка" с едой на дорогу, достаю из кармана платок – промакнуть свой полулысый череп и опускаюсь в мягкое кресло, спиной к улице, что куда-то спешит и торопится за прозрачной стеной фасада авиакасс «Полёт».

А мне спешить некуда. Я сижу и готовлюсь. Есть над чем призадуматься.

стрелка вверхвверх-скок