автограф
     пускай с моею мордою
   печатных книжек нет,
  вот эта подпись гордая
есть мой автопортрет

самое-пресамое
финальное произведение

:авторский
сайт
графомана

рукописи не горят!.. ...в интернете ...   





На следующий день я пошёл на улицу Гоголя 25 и отдал Саше Плаксину свой чёрный дембельский дипломат заряженный словарями и ещё парой книг. Мы условились, что он вышлет их мне, когда где-нибудь обоснуюсь и сообщу ему адрес...

Конотоп провожал меня угрюмым холодом и ветром, но пальто от Наташи грело очень даже хорошо, и я поехал в Нежин, чтобы вернуть Жомниру книгу рассказов Селинджера.

Спортивную сумку с одеждой и прочими вещами я запер в камере хранения на вокзале и, с одним только портфелем, поехал на улицу Шевченко.

На мой звонок дверь не открылась, наверно он и Мария Антоновна вышли куда-то в гости.

Тогда я поехал в центр города, в новый кинотеатр «Космос» напротив универмага. Там шла какая-то фигня про Синдбада-морехода производства студии «Узбекфильм», но мне просто нужно было убить время.

Я сел и поставил портфель под сиденье. Место слева заняла женщина моих лет, по наклонному проходу справа бегала девочка лет четырёх. Её мать, сидевшая в передних рядах, звала её вернуться, но она не слушалась, а всё бегала и кричала каждому из входящих зрителей: «папа!», но его среди них не было.

На пару рядов выше и метров на пять левее, сидели пара лётчиков в офицерских бушлатах. Один из них начал здороваться с моей соседкой, но как-то по-хозяйски и с подковыркой.

Начался фильм и Синдбад оказывался то на море, то в пещере, то фехтовал саблей рядом с древними стенами Самарканда на фоне высоковольтной линии электропередач.

Фильм наконец-то кончился, я поднял свою кепку с колен и одел её на голову. Соседка слева обронила свои тонкие перчатки мне на пальто.

— Возьми,– сказала она негромко,– проводи меня.

Я достал портфель из-под сиденья, поднялся и стал протискиваться следом за нею.

В довольно плотной толпе кинозрителей мы спускались по высокой лестнице выхода. Офицеры-лётчики поджидали внизу в своих фуражках. Однако, они и не пикнули, когда мы проходили мимо. Кишкá оказалась тонкá.

Во-первых, каракулевый воротник, до которого им вряд ли дослужиться –  в Советской армии такие воротники прерогатива полковников и выше; во-вторых, моя серая кепка – излюбленный фасон отмотавших две ходки на зону. Не говоря уже про новенький портфель...

Она пригласила к себе на чай. Идти пришлось недалеко, в пятиэтажку на спуске от площади.

Я шёл и места становились всё знакомее и знакомее. Неужто? Не может быть... Точно!

Своим ключом она открыла дверь квартиры, где когда-то чернявый КГБист устраивал мне встречу со своим начальником в стрижке «бобриком» седых волос. Но теперь квартира оказалась обставленной и обвешанной.

Мы разделись в прихожей и прошли в гостиную.

На журнальный столик она, вместо чая, принесла бутылку вина, нарезанную кружками колбасу и шоколадные конфеты. Я пил вино, закусывал шоколадом и вспоминал крановщика Виталю.

Мы не спрашивали имён друг друга. Для того зачем мы тут достаточно и «ты». Правда, она не удержалась похвалиться, что работает в прокуратуре.

Я не стал уточнять кем, сказал только, что всё равно меня ещё не здесь поймают...

Она ушла в спальню и вернулась запахнувшись в длинный, но не застёгнутый халат; снова села рядом со мной на диване.

Я обнял её, запустил руку под воротник халата на спине и расстегнул лифчик. Лицо её радостно просияло. Мы перешли в спальню...

То, что было потом, можно сравнить с показательными выступлениями чемпионов в фигурном катании. Что ближе всего соответствовало её точёному телу, которое чётко вписывалось во все эти поддержки, тройные ту-лупы и в прочую остальную программу. В ту-лупах особо выгодно подчёркивалась плавность её стройных форм.

Живо и разнообразно, с причудливыми вариациями,  переходили мы от фигуры к фигуре, вольно меняли темп, на лету творя импровизированную смену комбинаций и не переставали покорять сердца отсутствующих зрителей своим филигранно отточенным мастерством в этом поистине прекрасном виде спорта. Восторженное упоение сладостным блаженством...

Вот только в потоках сладострастья у меня зачем-то всплывали обрывки мыслей про непонятную резиновую грелку и какого-то Тузика в укромном закутке...

При чём тут грелка? Какой ещё Тузик?

Наша победно энергическая калистеника запрограммирована романом Карпентьера, который я совсем недавно прочёл во «Всесвiтi». Там тоже персонаж, перед отъездом в Испанию на войну в рядах Интернациональных бригад против генерала Франко,  на прощанье поимел свою подругу трижды за ночь.

Утром она, наконец-то, приготовила чай, а я позвонил Жомниру, что привёз его книгу и скоро зайду...

Однако, к Жомниру я не пошёл, а вернулся к скверу Гоголя и в путанице прилегающих улочек зашёл в парикмахерскую. Там не ждали клиента в такую рань, но всё-таки одна из парикмахерш вызвалась побрить меня.

Эта молодая, похожая на цыганку мастерица покарябала мне всё шею, всякий раз при этом ойкала и затирала порез щипучими квасцами. Ещё и плату взять не постеснялась...

Вновь миновав сквер, я зашёл в школу номер семь. Шёл урок и в коридорах царила тишина.

В учительской оказались несколько женщин и я сказал, что хочу повидать ученицу второго класса Лилиану Огольцову, потому что я её отец. Одна из них вышла со мной в коридор и проводила к нужному классу.

Она зашла туда и вернулась с незнакомой мне девочкой в паре тугих косичек из пепельных волос и в серой кофточке с тонкими поперечными полосками впереди, взгляд которой, упорно и бесповоротно, был отведён в сторону.

— Вот эта девочка,– сказала педагог,– но она говорит, что у неё нет папы.

— И правильно говорит,– ответил я, сдерживая неизвестно откуда накатившую злость.– Разве это отец, что показывается раз в пять лет и то лишь для того, чтоб попрощаться?

Учительница тактично отошла к окну неподалёку.

Я расстегнул портфель и опустился рядом с тобою на одно колено, чтоб мы сравнялись. Ты всё так же не смотрела на меня.

— Лилиана,– позвал я, достал из портфеля газету Morning Star и протянул тебе.– Передай это своей маме.

Ты приняла сложенную газету и молча стояла, опустив глаза.

— Ладно, Ли,– сказал я, – иди в класс.

Ты с облегчением повернулась и пошла к двери своего класса.

Я поднялся с колена и смотрел тебе вслед, пока дверь не поглотила тебя и газету, где между печатных страниц был увеличенный портрет Иры, стоящей в летнем ручье, и пачка всех полученных мною открыток и телеграмм о том, что вы с ней меня любите, что поздравляете с днём рожденья, или днём Советской армии...


стрелка вверхвверх-скок